Глава 578 - Его тоска стала одержимостью
— Мы съёмочная группа с телевидения Моду, приехали узнать получше про эту башню и её строителя, — догадавшись, что дедушка-староста проникся к ней симпатией, Цзюцзю хлопнула длинными ресничками и выдала самопрезентацию самым ангельским голоском.
Ну а что? В чужих краях сам себе статус выбираешь, к мелочам цепляться нечего.
— А-а-а! — протянул староста. — Телевидение Моду! Знаю-знаю, вы, значит, с тайным расследованием?
При слове «телевидение» первое, что приходило на ум деревенскому жителю, — это, конечно, журналисты. К тому же за плечами того «древесного монстра» висела солидная видеокамера.
— Именно так. У меня и удостоверение есть, хотите взглянуть? — Дон Чэн мгновенно вошёл в роль и сделал вид, будто лезет во внутренний карман.
— Ой, да бросьте, к чему эти проверки! Спрашивайте что нужно, я вам всё как на духу выложу! — махнул рукой староста. Готовность Дон Чэна показать документы окончательно развеяла его сомнения. Впрочем, если бы староста и впрямь согласился посмотреть, Дон Чэн без труда выкрутился бы и из этой ситуации.
— Что ж, тогда совместим беседу с осмотром объекта? — Дон Чэн сделал приглашающий жест в сторону башни.
Однако лицо старосты тут же омрачилось:
— Лучше уж тут потолкуем. Внутри смотреть не на что, да и шаткое всё — от хорошего порыва ветра эта дура ходуном ходит. Не ровен час завалится, греха не обойдёшься! Тем более с вами ребёнок, бережёного Бог бережёт.
Опасения старосты были не без оснований, и Дон Чэн понимающе кивнул:
— Да, действительно, сплошной риск. — Он оглянулся на башню, а затем перевёл взгляд на оператора. — Слушай, зайди снимь внутри пару кадров, а мы с Цзюцзю пока тут со старостой побеседуем.
Оператор: «……?!»
То есть за меня вы не боитесь?! Впрочем, ладно. Пусть сооружение и выглядит уродливо, а материалы — полный хлам, но основной каркас с виду держится ладно и массивно. Может, эта глыба покрепче иных городских новостроек из песка и палок будет.
Не проронив ни слова, оператор взвалил камеру на плечо и шагнал внутрь.
В эфире трансляции появилось изображение мрачного нутра глиняного исполина, на фоне которого раздавался закадровый диалог Дон Чэна, Цзюцзю и старосты. Выходила весьма атмосферная картинка.
— Куришь? — По привычке староста достал из кармана папиросу и протянул Дон Чэн.
Получив вежливый отказ, он приладил цигарку в зубы. Но едва вытащил чиркалку, как взгляд его упал на Цзюцзю, и движения мужчины замерли.
— Ха-ха, экая я старая перечница! Совсем из ума выжил, перед дитём дымить собрался! — Он вспоминил, как невестка дома постоянно пилила его за курение при детях — мол, пассивный дым вреден. Засунув папиросу за ухо, староста простодушно улыбнулся. — Задавайте вопросы. Что знаю — всё расскажу.
Дон Чэн не стал ходить вокруг да около и ткнул пальцем в сторону строения:
— Староста, скажите, неужто всё это возвёл один человек?
Мужчина тоже вскинул взор на глиняную верхотуру и перед тем, как ответить, тяжко, с надрывом вздохнул:
— Эх-х… Кабы не один! Пять лет уже… И в зной, и в стужу. Эта башнища падает — он заново лепит, падает — опять строит. С одного этажа до семи выгнал! Кто только его не уговаривал — старику Ху всё об стену горох.
«Старик Ху», очевидно, и был автором этого рукотворного чуда.
— А что он за человек, этот старик Ху? — подогрел разговор Дон Чэн.
Тем временем оператор добрался уже до второго этажа. Внутри дом выглядел ничуть не лучше, чем снаружи. Под ногами крошилась глина и кирпичный лом, со стен топорщились сухие сучья и коряги — зазеваешься, и одежду в клочья раздерёшь. Тут даже определение «черновая отделка» казалось слишком роскошным: в тюремных камерах из кинофильмов условия и то были приличнее.
За кадром староста поведал печальную историю:
— Этуху… Доля у него — хуже не придумаешь. В детстве от лютой лихорадки мозги сгорели — нормальный ведь пацан рос, а стал дурачком. Едва скомкал совершеннолетие — от болезней один за другим помёрли родители. Оставили дурака с двумя малыми братьями на руках. Казалось бы, куда уж дальше судьбе издеваться? Ан нет! Видно, на небесах совсем слепые сидят — мало им показалось его беды. Взрослых кормильцев нет, старший — с приветом… Вот младшие его братья и бросили школу, поехали в город на заработки. Как-то ведь выживать надо было! Но только…
На середине фразы суровый, кряжистый мужик вдруг всхлипнул, и голос его прервался.
— Только светлого дня они так и не дождались. Оба младших погибли в одном несчастном случае! Вся семья — под корень. Остался он один-одинёшенек на всём белом свете. Он и так-то умом обижен был, а как деревенские сказали ему, что братьев больше нет, так вконец с катушек съехал — помешался! В день похорон даже на кладбище не пошёл. Убежал на край деревни и весь день простоял истуканом. На всё один ответ: мол, буду ждать братьев с работы, а пока не приедут — домой ни ногой! Простоял трое суток без капли воды и крохи хлеба, да так без чувств у дороги и свалился.
Деревенские подобрали его, принесли домой, давай утешать, уму-разуму учить. Все языки обмозолили, а он хоть бы слово услышал! А потом как подпрыгнет да как загородячит смехом на весь дом! Говорит: «Я придумал, как братьев домой вернуть!»
Староста вытер усы рукавом и глубоко перевёл дух:
— Говорит, братья перед отъездом обещали: как денег заработают, вернутся, построят большой дом и женятся, чтобы втроём под одной крышей жить и век не расставаться. Вот он с того дня и начал сорить по окрестностям — собирать битый кирпич да черепицу, чтобы дом построить. Верил: как закончит стройку — братья тут же и вернутся! А чтобы они издалека его дом увидели, всё выше и выше ярусы гнал. Да разве ж он понимает в стройке-то? Сколько раз его чуть насмерть привалом не придавило! Чуть ветер подует, дождь прижмёт — башенка рухнет, а он опять за своё. И так шаг за шагом, слой за слоем… Пять лет убил, пока этот семиэтажный башняк не выстроил! Да у нас не то что в деревне — во всём районе здания выше нет! А ему всё мало: каждый день с мешком ходит, камни таскает, всё выше гнать норовит, чтоб братья не проглядели. Спробуй кто его от стройки оттащить — насмерть загрызёт!
Повествование старосты было недолгим, но за ним вставала вся трагедия человеческой жизни. У Дон Чэна защипало в носу. Теперь он окончательно убедился: старик Ху — именно тот величайший архитектор, которого они искали.
И его величайшее творение — эта семиэтажная глиняная башня.
Он не уходил из деревни, потому что боялся, что братья вернутся и не найдут дом.
Он с таким неистовством возводил стену за стеной, потому что это была их общая, несбывшаяся мечта.
Его тоска стала его единственной одержимостью.