Глава 149 - Ты же отец — неужели тебе не жаль дочь?
— Эй! Я ещё не сел!
Дун Чэн как раз собрался тихонько забраться в машину, как вдруг неподалёку, запыхавшись, подбежала фигура с камерой на плече.
Фигура была рослой и крепкой, как шкаф.
Голос — громоподобный, будто Дун Чэн мог его не услышать.
Но в то же время — до странного тихий, словно боялся потревожить маленький свёрток, что дремал на руках у Дун Чэна.
Итог.
Здоровенный мужик, срывая глотку, орал шёпотом.
— М?
Дун Чэн обернулся.
Сразу узнал подошедшего.
Вообще-то, после звонка Гу Фукую Дун Чэн ещё раз пересмотрел свой багаж.
Ужал всё с маленького чемоданчика до одного рюкзака.
Всё это время он, собственно, и ждал своего оператора.
А этот детина с камерой — он и сам по себе внушительнее любого телохранителя.
А уж когда он ещё и с камерой — так к нему и вовсе не подойдёшь.
— Быстро ты. Слушай, а ты случаем не прикупил хату рядом с моей?
Когда оператор добежал до него, Дун Чэн пошутил.
— Да куда там, — оператор всё ещё тяжело дышал. — Я как раз ночью в туалете сидел, в телефоне зависал, а мне режиссёр звонит. Я даже не досыхал — сразу рванул сюда.
Он покосился на свёрток на руках Дун Чэна — Цзюцзю, замотанную в одеяльце, как гусеничка, снаружи торчала только мордочка.
На лице расплылась умильная улыбка, и голос он тоже понизил до шёпота.
Дун Чэн слегка опешил, а потом покачал головой и усмехнулся.
— Хе-хе, ладно, поехали. В машине доспишь.
С этими словами Дун Чэн, прижимая к себе спящую гусеничку, первым забрался в салон.
Оператор окинул взглядом окрестности и тоже сел в машину.
Огромный бизнес-вэн был на удивление комфортабельным. Дун Чэн устроился с Цзюцзю на заднем ряду.
Малышка на руках крепко спала, дыша ровно и спокойно.
У приоткрытых губок блестело несколько капелек прозрачной слюны, переливающихся, будто жемчужинки, в слабом свете.
Время от времени во сне она непроизвольно улыбалась — такая сладкая, безмятежная улыбка, что сердце невольно наполнялось умилением.
Машина.
Скоро исчезла в уличном потоке.
И почти сразу после того, как они уехали.
К его жилому комплексу подтянулась целая толпа.
Репортёрша из Моду Лю Синь, корреспондентка «Центрального телевидения» Лань Бинбин.
Мелкие журналисты из всевозможных новостных приложений, да и разные блогерши с крошечной аудиторией — все они постепенно подтягивались.
Пожар на Цинъюньшане был в основном потушен.
Волонтёры и все зеваки разошлись, остались только профессиональные пожарные, которые проводили финальное обследование всей горы.
Интервью со всеми очевидцами были взяты.
Даже спасённых, которых увезли в больницу, успели опросить.
Но вот.
Никак не могли найти Дун Чэна — того самого, кто первым бросился в гору спасать людей.
Его же увезли на скорой в больницу? Где он?
В больнице его не нашли, и народ начал изголяться по-другому.
Адрес — особенно при такой известности, как у Дун Чэна — вычислить было несложно.
Это и подтверждало его прежние опасения: он уехал как раз вовремя, иначе его бы замучили вопросами.
А уж как те люди вычислят его по трансляции и приедут следом — Дун Чэн об этом уже не думал. Главное — чтобы домой к нему не заявились.
Тем временем.
В доме Гао Чэнфэн.
Женщина, пережившая в горах не один смертный час, вежливо отказалась от предложения врачей остаться в больнице под наблюдением и вернулась домой.
Конечно, ещё в больнице Гао Чэнфэн согласилась на предложение Чжоу Шаня «попробовать, что будет».
Мажорчик-щенок и бойкая, с характером, девушка решили начать свою историю.
В захламлённой гостиной ярко горел свет.
Гао Чэнфэн оглядела разгром, потом перевела взгляд на Гао Чэнлуна, спящего на полу в обнимку с собакой, и на Гао Чэна, развалившегося в клетке, и невольно покачала головой с горькой усмешкой.
— Братец ты мой глупый, когда же ты очнёшься?
— Папаша мой безумный, когда же ты перестанешь молотить всех подряд? Глядишь, я бы хоть из клетки тебя выпустила.
Прошептала она и, уставшая, плюхнулась на растрёпанный диван.
Но отдохнула лишь пару минут, прикрыв глаза.
Всё же Гао Чэнфэн заставила себя подняться.
Сначала разбудила Гао Чэнлуна и отвела его в спальню.
Уговорить не получилось — пришлось уступить, и только когда Гао Чэнфэн пообещала, что его закадычный друг Чуба сможет спать на кровати, Гао Чэнлун наконец расплылся в улыбке.
— Тс-с… Чуба не знает, что он пёс. Ни за что не говори ему об этом, ладно?
Гао Чэнлун, прижимая к себе пса, глуповато улыбался сестре.
— Ладно, не скажу. А теперь быстро спать, не то отдам Чубу чужим людям.
Пригрозила Гао Чэнфэн, и Гао Чэнлун, надув губы, послушно улёгся спать.
Что до Чубы.
Гао Чэнфэн было всё равно.
Она и так нянчится с одним сумасшедшим и одним дурачком, так что и пёс не помеха.
Затем она зашла в клетку, поправила одеяло Гао Чэну, прибрала разорванную им подушку.
Подложила ему новую и только тогда собралась идти к себе.
Но.
Едва она повернулась, как за спиной раздался голос.
— Сяо Фэн…
Гао Чэнфэн замерла и обернулась.
На кровати за ней лежал Гао Чэн. Старые глаза смотрели на неё, и в них стояли слёзы.
— Сяо Фэн… прости…
Голос его дрожал, слёзы катились по щекам, пропитывая новую подушку, которую она только что подложила.
Вне всяких сомнений.
В этот миг Гао Чэн был в здравом уме.
Он будто помнил многое.
И в то же время — не помнил ничего.
Он даже не знал, почему плачет, зачем извиняется перед дочерью.
Но он всё равно сказал это.
Ни следа от той дневной железобетонной уверенности, что «виноват кто угодно, только не я».
Ему было больно, и текущие слёзы доказывали, что извинения шли от самого сердца.
Но голова… почему же в ней такой хаос? Всё больше воспоминаний безостановочно тают, прыгают, рассыпаются.
— Ты… ты что сказал…
Гао Чэнфэн не верила своим ушам.
Её отец — будь он в припадке безумия или в редкие минуты просветления — никогда, ни разу перед ней не извинялся.
Этот упрямый, несгибаемый всю свою жизнь человек.
Как он мог просить прощения?
— Я говорю… Сяо Фэн, прости. Папа перед тобой виноват.
Он приподнялся с кровати, глядя на Гао Чэнфэн, и повторил свои извинения.
И от одной этой фразы.
У Гао Чэнфэн предательски защипало в носу, глаза мгновенно заволокло слезами.
Папа. Правда просит у неё прощения.
— Пап…
Всхлипнула она и, бросившись вперёд, уткнулась в объятия Гао Чэна.
Сколько бы раз прежде он её ни бил, какими бы словами ни поливал.
Сейчас Гао Чэнфэн без секунды колебания кинулась к отцу.
Она опустилась на колени у его кровати, обвила руками его пояс и разрыдалась — горько, по-детски беспомощно, не в силах вымолвить ни слова.
Гао Чэн смотрел на дочь и тихонько поглаживал её по спине.
— Папа и твой брат… доставили тебе хлопот, Сяо Фэн. Тяжело тебе с нами.
Обрывки воспоминаний вспыхивали и гасли, и Гао Чэн, казалось, находил причину для своих извинений.
В его голове.
Всё всплывал образ маленькой девочки с большими глазами, двумя пучками волос на макушке, стоящей перед клеткой и говорящей ему.
«Извинись, пока не поздно».
«Старшая сестра простит тебя. Ей правда очень тяжело».
«Ты же отец — неужели тебе не жаль свою дочь?»