Глава 709: «Наркопес должен сдохнуть!»
Мехико, резиденция президента. Раннее утро.
Виктор, отбросив всякую официальность, сидел прямо на мягком ковре в гостиной. На его грудь старательно карабкалась двухлетняя малышка, чье лицо казалось высеченным из тончайшего фарфора; ее крохотные ручки с удивительной точностью вцепились в ту щетину на его подбородке, что уже начала неприятно колоться.
— Ой-ой, Мария, радость моя, полегче! Ты так папе всю бороду выщипаешь!
Виктор морщился и болезненно втягивал сквозь зубы воздух, но в его глазах светилась безграничная нежность. Он позволял дочери Марии творить с ним всё что угодно.
Девочка залилась серебристым смехом – судя по всему, искаженное лицо отца казалось ей самой забавной игрушкой в мире.
Неподалеку на полу сидел его сын Брут, которому тоже исполнилось два года. Он был полностью поглощен набором деревянных солдатиков, пытаясь выстроить их в атакующую цепь, но координации движений явно не хватало – строй выходил кривым и шатким.
Мальчик поднял голову, с завистью глянул на сестру, нежничающую в объятиях отца, и подсознательно потянулся к ним.
Но, бросив взгляд на отца, он тут же отпрянул на место и снова принялся возиться с игрушками, лишь нижняя губа обиженно выпятилась.
Белисария вышла из кухни с тарелкой нарезанных фруктов и, застав эту сцену, со вздохом покачала голвой.
Поставив тарелку на журнальный столик, она подошла к Виктору и легонько коснулась его плеча:
— Виктор, ты слишком строг к Бруту. Он еще совсем ребенок.
Виктор осторожно поднял Марию над головой, отчего та снова восторженно взвизгнула, и, прижав хохочущую девчушку к себе, небрежно взглянул на жену:
— Дорогая, разве можно сравнивать мальчика и девочку? Мария – наша жемчужина. Ей позволено капризничать и вредничать. Но Брут… — Он перевел взгляд на сына, и в его голосе проступили жесткие нотки ожидания: — …ему предстоит жить в мире, полном шакалов. Сейчас он может играть в деревянных солдатиков, но настанет день, когда ему придется выйти на настоящее поле боя. Я не позволю ему стать похожим на этих корейских парней – накрашенным и изнеженным! Мужской характер нужно закалять с пеленок.
Белисария вздохнула, понимая, что в этом вопросе ей не переспорить упрямца. Она присела на диван рядом с Виктором, протянула дочке кусочек яблока и сменила тему:
— Вчера звонил мой брат из Спрингфилда.
Виктор, как раз собиравшийся потереться щетиной о щеку дочери, на мгновение замер, но головы не поднял:
— О? И какие же новые мудрости изрек наш достопочтенный господин губернатор?
— Дела плохи.
— Проблемы лезут отовсюду, — продолжила она. — Цена независимости оказалась выше, чем все думали. Налоги выросли, а федеральные… ну, я имею в виду выплаты и субсидии на инфраструктуру, которые раньше шел из Вашингтона, полностью прекратились. Предприятия штата засыпали его жалобами, цепочки поставок рвутся. Многие из тех фермеров и «синих воротничков», что громче всех кричали о свободе, теперь с тоской вспоминают времена в составе США. Опросы показывают, что доля сторонников «пересмотра отношений с федеральным центром» за последние три месяца выросла на десять процентов.
— Людям всегда нужно на что-то жить… — наконец заговорил Виктор. Голос его звучал глухо, с оттенком иронии – то ли над изменчивым общественным мнением, то ли над жестокой реальностью. — Они что, думали, независимость – это пышный праздничный парад? Что после него всё останется по-прежнему, только флаг станет красивее?
Он повернулся к жене:
— Дорогая, твой брат, господин губернатор Иллинойса – чего он хочет? Он просто жалуется сестре или через тебя посылает мне какой-то сигнал?
Белисария встретила его взгляд, не отводя глаз:
— Прежде всего он член нашей семьи, а уже потом губернатор. Он рассказал мне это, потому что я его сестра и твоя жена. Он в самом центре водоворота, давление колоссальное. Он пришел к власти на волне народного подъема, и теперь ему нужна реальная помощь, а не просто моральная поддержка.
— Реальная помощь? — Виктор негромко хмыкнул. — Наша собственная налоговая система еще только строится. Ты не хуже меня знаешь, сколько резервов осталось в хранилищах Центрального банка. Южные штаты до сих пор грызутся из-за квот на приграничную торговлю. Чем я должен затыкать дыры в бюджете Иллинойса?
Его тон немного смягчился:
— Белисария, мы сами выбрали этот путь. Мосты сожжены.
— Передай Брамо.
— Нытьем делу не поможешь. Пусть проявит губернаторскую волю, соберет ресурсы штата и обеспечит хотя бы прожиточный минимум. Американцы – они такие: поддадутся порыву, ради принципа горы свернут, а как пыл утихнет и кошелек опустеет – начинают жалеть. Скажи брату, пусть держится. Я распоряжусь, чтобы Банк национального развития выделил им еще один пятилетний кредит под низкий процент. Это поможет пережить трудные времена.
Он посмотрел на жену:
— Старые лисы в Вашингтоне никогда не позволят отколовшемуся штату вернуться целым и невредимым. А если и примут назад, то условия будут такими кабальными, что они не вынесут.
— Капитуляция – это не «проигрыш наполовину». Это полный крах всей вашей семьи.
Белисария приоткрыла рот, словно хотела возразить, но в итоге промолчала, лишь едва заметно кивнув.
В этот момент в дверь гостиной тихо постучали, и на пороге показался Касаре.
— Шеф.
Увидев Касаре, Мария радостно потянулась к нему ручонками. На лице того проступила добрая улыбка, он подошел и нежно погладил девочку по волосам.
Виктор похлопал дочь по спине, и Белисария, поняв намек, поднялась и забрала упирающуюся малышку из рук мужа. Заодно она поманила Брута:
— Дети, пойдемте в сад, посмотрим, как там наши вчерашние помидоры.
Дверь за ними тихо закрылась.
Виктор прикурил «Мальборо» – он до сих пор предпочитал именно эти сигареты: дешевые, но крепкие.
— Ну, выкладывай. Что там еще за новости?
— В горах на границе Оахаки и Чьяпаса снова активизировались остатки «Сапатистской армии национального освобождения».
Виктор нахмурился:
— Остатки? Они что, до сих пор не передохли?
— Они сменили тактику. Больше никаких вооруженных налетов или подрывов инфраструктуры. Теперь они устраивают массовые демонстрации селян, перекрывают главные дороги к ключевым горным городам. Людей много, похоже на спланированную акцию.
Отношения этой группировки с местными были крайне запутанными – в двух словах не объяснишь.
— Чего они хотят? Опять освобождения своих террористов из тюрем?
— В их официальном заявлении прозвучало требование политических прав и участия в управлении.
В комнате на мгновение воцарилась тишина.
А затем Виктор коротко и зло рассмеялся.
— Участие в управлении? — Повторил он, сочиясь сарказмом. — Им, мать их, захотелось власти?! Касаре, ты уверен, что ничего не путаешь? Или эти ребята в своих лесах грибов переели и галлюцинируют?
Он стремительно подошел к Касаре, яростно тыча пальцем в воздух, словно в грудь невидимого врага:
— А ну ответь мне! С тех пор как я взвалил на себя этот бардак, сколько благ я отвалил этим богом забытым регионам в центре страны, чтобы там было хоть немного спокойно?! А?!
Касаре усиленно закивал и принялся загибать пальцы, торопливо перечисляя «великие свершения Виктора»:
— Вы лично подписывали распоряжения! Каждый год из центрального бюджета выделялись живые деньги на инфраструктуру в районах проживания коренных народов! Дороги! Электричество! Водопровод! У них отродясь нормальных путей не было, а теперь грузовики в деревни заезжают!
— Дети! Все, кто идет в государственные школы, учатся бесплатно, да еще семьи получают пайки и денежные пособия! Всё ради того, чтобы новое поколение не шло в боевики!
— Удобрения, семена – всё ниже рыночной цены! Государство гарантирует закупку их кукурузы и кофе! Чтобы они могли жить, и жить лучше, чем раньше!
— Медицинская помощь! Мобильные бригады регулярно ездят по селам! Пусть условия не как в городе, но если кого малярия свалит или змея укусит – есть где лечить, а не просто подыхать!
— Шеф, вы сделали для них больше, чем кто-либо, — Касаре знал этот список назубок.
Такая осведомленность даже немного сбила Виктора с толку…
То, что помощник помнил всё так детально, изрядно охладило его пыл.
Он глубоко вздохнул, лицо немного разгладилось:
— Я дал им работу, дал им способ выжить, дал им достоинство. Я даже терпел их дурацкие традиции. И каков итог?
— Они что, решили, будто Виктор стал слишком мягким?
— За этим кто-то стоит извне? — Внезапно спросил Виктор, пристально глядя на Касаре.
— Мы провели первичную проверку. Пока нет никаких доказательств поддержки из-за рубежа. Похоже, это их собственные радикалы. Решили, что раз мы сейчас заняты борьбой с наркотиками и реформой армии, нам не до них. Хотят по шумихе выторговать себе политические очки.
— То есть они думают, что у Виктора сейчас голова кругом идет, и меня можно прогнуть? Решили заняться мародерством, пока пожар не потушен?
Виктор злобно усмехнулся:
— С наркоторговцами еще не разобрались, а эти смертники уже вылезли палки в колеса вставлять! Неужели они думают, что моё терпение бесконечно?
— Послать туда Национальную гвардию или армейские части? — Осторожно предложил Касаре. — Разогнать демонстрации, арестовать зачинщиков? Сделаем всё быстро, чтобы другим неповадно было.
— Нет! — Виктор резко взмахнул рукой и прищурился. — Армию? Слишком много чести. К тому же сразу поднимется вой, что я притесняю нацменьшинства. Они ведь думают, что раз их много, а я раньше был добрым, то им всё сойдет с рук?
Он заговорил жестко:
— Слушай мой приказ!
— Немедленно отрезать все мятежные городки и окрестные деревни от внешнего мира. Сотовая связь, стационарные телефоны, интернет – заглушить всё к чертям. Пусть станут глухими и слепыми. Пусть кричат – их никто не услышит.
— Уведомить Министерство финансов и Министерство внутренних дел: с сегодняшнего дня и на неопределенный срок прекратить выплату любых спецсубсидий для коренных народов, свернуть аграрную помощь и образовательные гранты в этом регионе. Ни единого песо туда больше не пойдет!
— Приказать государственной продовольственной компании прекратить поставки в магазины и пункты распределения под нашим контролем в этой зоне! Ни зернышка риса, ни мешка муки! Раньше мы умоляли их принять помощь, теперь пусть узнают, чья рука их кормит!
— Раз они не знают благодарности и считают мои дары само собой разумеющимися – отлично! Я заберу всё назад, до последней крошки!
— Пусть посидят голодными несколько дней. Пусть в своих лесах, глядя на пустые шкалы связи и пустые лари для муки, хорошенько подумают. Подумают о том, кто они такие без Виктора и без правительства Мексики! Пусть поймут, наконец, кто здесь главный!
— Я научу их, что играть со мной в такие игры – затея глупая. Когда животы прилипнут к спинам, они сами свяжут своих вожаков и притащат к дверям администрации. Вот тогда и поглядим, захочет ли кто-нибудь еще вякать о «политических правах»!
— Есть, шеф! Сию минуту исполню! — Касаре быстро развернулся. Он кожей чувствовал, что в этот раз Виктор в настоящем бешенстве.
Виктор проводил его взглядом, затем посмотрел в окно на сад, где беззаботно играли дети. Он глубоко затянулся, а затем с силой раздавил окурок в пепельнице.
Милосердие – для тех, кто умеет ценить добро.
А для неблагодарных, которых сколько ни корми – всё мало, лучший учитель – это холод и пустой желудок.
Десять секунд позора – это было бы слишком дешево для них.
***
Гонконг. На первом этаже неприметного старого дома в районе Коулун висела вывеска: «Чайная лавка Чанлун».
Железная штора была опущена наполовину. Внутри пахло густым ароматом выдержанного пуэра, но даже он не мог скрыть витавшее в воздухе напряжение.
Во внутреннем покое за тяжелым столом из ценной древесины сидели трое.
Во главе стола – нынешний глава «14K» по кличке Бин. Ему было за пятьдесят, он носил свободный традиционный костюм и сосредоточенно вращал в ладони два блестящих грецких ореха. Лоб его прорезали глубокие морщины.
Напротив расположился лидер группировки Восходящая Гармония по прозвищу Бык. Крупный мужчина с характером, полностью оправдывающим кличку: вспыльчивый и буйный. Сейчас он раздраженно барабанил пальцами по столу.
Третьим был представитель «Суньион», Белоголовый Бэнь – человек куда более мрачный. Самый молодой из присутствующих, едва разменявший пятый десяток, он был почти полностью седым.
— Новости подтвердились. А-Сюна взяли в Цим-Ша-Цуй. Накрыли люди из отдела по борьбе с наркотиками и криминальной разведки. Сейчас он в главном управлении, — негромко произнес Бин. Орехи в его руке замерли.
— Твою мать! — Бык с силой хлопнул по столу, отчего чайная утварь жалобно звякнула. — Как так вышло?! Ему же было сказано: сидеть тихо и уходить морем! Какого черта он поперся есть рис с чар-сю к Чунцин-Мэншнс, где его замели во время облавы на шлюх?! У него что, вместо мозгов вода?!
— Сейчас это не имеет значения, — ледяным тоном перебил Белоголовый Бэнь. — Мы не знаем, где Се Чжилэ. А-Сюн знает наши основные маршруты, связи в «Золотом треугольнике» Юго-Восточной Азии и даже счета, через которые наши группировки отмывают деньги вместе с ними. Если он заговорит – нам всем конец.
От этих слов температура в комнате, казалось, упала на несколько градусов.
Бык тяжело дышал, свирепо глядя на Бэня:
— И что ты предлагаешь? Мы даже не знаем, где сейчас Се Чжилэ. Эти сумасшедшие копы из Мексики ищут его как ищейки, нам даже весточку ему не передать!
— Про Се Чжилэ сейчас можно забыть, — вздохнул Бин, снова запуская орехи в ладони. Его взгляд стал колючим. — Неизвестно еще, выкарабкается он сам или нет. Проблема сейчас в А-Сюне.
Белоголовый Бэнь поднял маленькую пиалу с чаем, но пить не стал, лишь завороженно смотрел на янтарную жидкость:
— Начали дело – доводите до конца. Пусть он замолчит.
Бин и Бык одновременно уставились на него в немом шоке.
— Убрать А-Сюна? — Шепотом переспросил Бык, не веря своим ушам. — Он же родной брат Се Чжилэ! Если мы его тронем, что мы скажем Се Чжилэ, когда он вернется?
— Скажем? — Бэнь усмехнулся и поставил пиалу. — А если он не вернется? А если вернется, но А-Сюн к тому времени нас уже продаст? Тогда нам не оправдываться придется, а на коленях ползать, умоляя о пощаде, которой не будет. Убрать А-Сюна сейчас – это как отсечь хвост, чтобы спастись! Если Се Чжилэ выживет, он поймет, что у нас не было выбора. А если нет – то и подавно незачем оставлять хвосты.
Бин молчал, всё быстрее вращая орехи. Убийство Се Чжисюна – риск запредельный. Это прямой вызов авторитету его брата.
Бык тоже сидел ни жив ни мертв, явно ошарашенный жестокостью предложения, но в глубине души понимающий его логику.
В чайной воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь сухим шорохом орехов в руке Бина.
Наконец Бин заговорил, и в его голосе слышалась усталость человека, принявшего роковое решение:
— Трогать А-Сюна сейчас нельзя – слишком заметно. Он под усиленной охраной полиции. Нашим людям не подобраться, а если и выйдет – поднимется такой шум, что копы землю носом рыть начнут.
Взгляд его внезапно хищно блеснул:
— Но кто-то должен за это ответить. Есть этот коп, Ма Гомин. Это он взял А-Сюна и он же на него надавил, заставив говорить. Если бы не этот выскочка, А-Сюн, может, и продержался бы до прихода адвокатов.
Бык оживился:
— Бин-гэ, ты хочешь сказать…
— Убрать полицейского! — Отчеканил Бин. — Во-первых, это будет ответом для А-Сюна и Се Чжилэ: мол, мы не сидели сложа руки. Во-вторых, это будет уроком для остальных легавых: пусть знают, что за вмешательство в наши дела платят кровью! В-третьих, это отвлечет полицию. Пока они будут расследовать убийство своего, им станет не до А-Сюна и экстрадиции.
Белоголовый Бэнь призадумался, и на его холодном лице наконец проступило одобрение:
— Суперинтендант Ма Гомин – фигура весомая. Найдите надежного человека, не из наших, чтобы всё было чисто. А после дела сразу отправьте его подальше: на Филиппины или в Индонезию.
Бык решительно кивнул:
— Ладно! Так и сделаем! У меня есть пара ребят из Вьетнама – отморозки, смерти не боятся. За хорошие подъемные они на что угодно пойдут!
Троица обменялась понимающими взглядами.
— Всё нужно сделать быстро, — напоследок бросил Бин. — Мне нужна весть о смерти Ма Гомина прежде, чем А-Сюна официально экстрадируют или он выболтает что-то еще.
— Поняли!
***
Ма Гомин не спал тридцать шесть часов кряду, и теперь ему казалось, что в виски одновременно вгрызаются два перфоратора.
Он потер налитые кровью глаза. На доске перед ним нити, связывающие Се Чжисюна, мексиканских наркоторговцев и международную сеть отмывания денег, сплелись в плотный клубок. Но поимка брата наркобарона определенно стала той брешью, через которую можно было вытянуть всю цепь.
— Сэр, шли бы вы поспали. Даже железные люди такого не выдерживают, — уговаривал его Эй-Джей, сам едва державшийся на ногах.
Ма Гомин отмахнулся, голос его охрип:
— Ничего, сейчас выйду, воздухом подышу, куплю завтрак и пройдусь по всему списку еще раз.
Утренний воздух был прохладным и немного бодрил.
Когда он вышел из здания управления, солнце уже неприятно резало глаза.
Через дорогу открылась лавка «У Кяна», куда он заглядывал последние лет пятнадцать. Аромат наваристого бульона на говяжьих костях дразнил пустой желудок.
В кармане зазвонил телефон – жена.
— Да, А-Цин… — Ма Гомин ответил, и на его лице против воли проступила нежная, хоть и усталая улыбка. Он не останавливался, направляясь к прилавку. — Только закончил смену, собираюсь перекусить… Да, знаю, обязательно отдохну. Куплю завтрак и сразу домой…
На том конце трубки жена привычно ворчала на его бесконечные ночные дежурства, и в ее голосе слышались и обида, и тревога.
Ма Гомин терпеливо слушал, оглядывая просыпающуюся улицу. Газетчик раскладывал журналы, мимо прошли старики с сумками, полными свежей зелени. Всё казалось обычным и мирным.
Он подошел к лавке, хозяйка узнала его и приветливо кивнула.
— Понял, понял. В это воскресенье у твоей мамы день рождения, я точно буду, — не успел он договорить, как тишину утра разорвал рев форсированного мотоциклетного двигателя!
Ма Гомин инстинктивно нахмурился и обернулся на звук.
Из-за угла, словно сорвавшийся с цепи зверь, вылетел черный мотоцикл без номеров!
Водитель был в шлеме, лица не разглядеть. На заднем сиденье примостилась фигура в обычных джинсах и куртке, тоже в шлеме – по телосложению похоже на женщину.
Мотоцикл не сбавлял ход. Напротив лавки он лишь слегка вильнул, и сидящая сзади женщина вскинула руку. В ней тускло блеснул вороненый ствол пистолета!
Зрачки Ма Гомина сузились. Профессиональное чутье подсказало: опасность! Но дикая усталость и расслабленность от разговора с женой украли у него те доли секунды, что отделяют жизнь от смерти.
Он хотел прыгнуть в сторону, хотел выхватить табельное оружие, но было поздно.
Раздалось четыре сухих выстрела.
Первая пуля ударила в грудь, и страшный толчок отшвырнул его назад!
Вторая и третья попали в живот и плечо!
Четвертая чиркнула по шее, выбив фонтанчик кровавой пыли!
Телефон выпал из руки Ма Гомина и отлетел на несколько шагов.
Из трубки еще доносились отчаянные крики жены:
— Гомин? Гомин! Что там происходит? Ответь же!
Он пошатнулся, сшиб стопку пластиковых стульев у лавки и тяжело рухнул на асфальт.
Под ним быстро растекалась лужа крови.
— А-а-а! Убивают! — Истошно закричала хозяйка лавки, выронив половник, который с грохотом упал на плитку.
Улица в мгновение превратилась в хаос!
Прохожие, только что чинно шедшие по делам, заметались как потревоженные муравьи. Люди в ужасе бежали, круша всё на своем пути; какой-то старик, только что купивший газету, в бессилии осел на землю. Газеты разлетелись по ветру.
Завыли сигнализации припаркованных машин, задетых обезумевшей толпой.
А мотоцикл, выполнив задание, даже не притормозил. Двигатель взревел еще наглее, байк лихо заложил вираж на перекрестке и исчез в лабиринте узких переулков.
Разбитый телефон сиротливо лежал на земле, и из его динамика доносился лишь отчаянный, бесполезный зов женщины.
Ма Гомин увидел, как из здания управления выбегают коллеги. Он медленно закрыл глаза.
— Наконец-то… можно отдохнуть.
***