Глава 648: «Папа Виктор, спаси меня!!»
Касаре почти силком затолкнул Посла Кавендиша в тесную комнатку связи по соседству.
— Жду хороших новостей, господин Посол. Учтите: каждая минута промедления стоит жизней пленных британцев в Медельине, — «любезно» напомнил Касаре и заботливо прикрыл за ним дверь.
Дрожащими руками Кавендиш схватил защищенный телефон и неловко набрал номер прямой линии с резиденцией премьер-министра на Даунинг-стрит, 10.
После долгих гудков раздался усталый голос премьера:
— Кавендиш? Как обстановка в Боготе? Виктор согласился?
Кавендиш глубоко вздохнул, пытаясь вернуть себе дипломатическую невозмутимость, но ярость, унижение и паника прорвались наружу. Слова посыпались градом:
— Господин премьер-министр! Виктор… этот… этот сукин сын, этот деревенский вояка! Он… он занимается неприкрытым шантажом! Ему плевать на гуманизм! Ему нужна только цена!
Говоря это, он совершенно не замечал мигающего красного огонька под потолком комнаты.
Может быть, он просто обезумел от гнева?
Он на одном дыхании, почти без пауз, пересказал слова Виктора: от наглых требований выкупа и обвинений в поддержке старых сил Карлоса до приговора «пусть прорываются сами или дохнут». И, наконец, упомянул ту жуткую угрозу пропагандой – горы газет с фотографиями мертвых солдат на ступенях парламента.
Закончив пересказ, Кавендиш не выдержал и рявкнул в трубку, выплескивая всю ярость, которую сдерживал в кабинете Виктора:
— Премьер! Вы слышите?! Слышите этот тон дикаря?! Он просто издевается над Британской империей! Считает нас жирными овцами, которых можно стричь как угодно! Мы не можем прогнуться под этот бандитский наезд! Это… это повадки разбойника! Мы обязаны ответить жестко!
На том конце провода повисла тишина, прерываемая лишь слабым шипением помех.
Голос премьер-министра, когда он снова заговорил, был подчеркнуто спокойным:
— Кавендиш, остынь. Я понимаю твои чувства, но руганью дела не решишь. Виктор… он прагматик. Или, скажем так, жестокий реалист. Он просек, что сейчас держит нас за горло.
— Каковы его… условия? Конкретно? — Премьер, казалось, тщательно подбирал слова с типичной министерской осторожностью. — Он говорил о «цене» и «уступках», но обозначил ли он рамки?
— Может быть, нам стоит обсудить это в парламенте.
— Конкретно?! — Кавендиш чуть не зашелся нервным смехом. — Он ничего конкретного не сказал! Только «цена, которая нас устроит»! Господин премьер-министр, это значит, что он ждет, пока мы сами начнем торговаться, причем пока его аппетиты не будут удовлетворены!
— Одному Богу известно, сколько он затребует! Он хочет, чтобы мы отрезали от себя кусок мяса! А сколько именно – зависит только от его настроения! И он требует ответа немедленно! Медельин не может ждать! С каждой минутой риск для наших солдат растет! Эти наркоторговцы и партизаны не станут дождаться окончания затяжных заседаний Кабинета!
Кавендиш активно жестикулировал свободной рукой, будто премьер стоял прямо перед ним:
— Больше нельзя совещаться, премьер! У Виктора терпение на нуле! Этот неотесанный толстяк Касаре караулит под дверью! Если мы сейчас не предложим что-то весомое, он и вправду умоет руки и врубит свою проклятую машину пропаганды! Подумайте о последствиях! О гневе семей тех солдат! О том, как оппозиция в парламенте вцепится нам в глотки!
Последнюю фразу он почти выкрикнул:
— Пока парламент будет «изучать» и «оценивать», трупы британцев в Медельине, черт возьми, успеют сгнить! Мне нужны полномочия! Сейчас же! Немедленно! Дайте мне право торговаться! Что бы он ни захотел – если это не передача Гибралтара, мы должны сначала его успокоить! Вытащить людей, а там видно будет!
Снова тишина на том конце, на этот раз еще более долгая.
Кавендиш живо представлял, как премьер хмурится и мерит шагами свой кабинет.
Наконец голос премьера вернулся – в нем слышалась готовность к компромиссу, но и типичное бюрократическое желание снять с себя ответственность:
— Я понимаю твою спешку, но такие серьезные уступки не могут быть решены единолично тобой или мной. Это касается коренных интересов государства. Нужно срочное совещание Комитета безопасности Кабинета, возможно, потребуются некие… дипломатические гарантии с одобрения Её Величества Королевы.
— Я немедленно соберу ключевых членов кабинета министров, а ты… постарайся урезонить Виктора, тяни время. Скажи ему, что Лондон экстренно и со всей серьезностью рассматривает его озабоченность. Мы готовы проявить максимум доброй воли, но на согласование конкретной схемы с внутренними силами нужно немного времени… Обязательно подчеркни нашу искренность и приоритет гуманитарных принципов.
— Искренность?! Гуманизм?! — Кавендиш в отчаянии взревел в трубку, на лбу вздулись вены. — Премьер! Виктор только что в лицо мне сказал, что эти слова для него – пустой звук! Ему нужны живые деньги и осязаемая выгода! Вы думаете, этого хладнокровного Мясника можно купить пустыми фразами? Он воспримет это как слабость и попытку затянуть время! Вы ставите жизни наших солдат на карту его терпения!
— Кавендиш! — Голос премьера стал резким, пресекая истерику. — Следи за тоном! Выполняй приказ! Делай что хочешь, тяни время и прощупывай их предел. Кабинет даст инструкции так быстро, как сможет. Всё!
Короткий щелчок, и связь оборвалась.
В трубке загудели издевательские гудки.
Кавендиш почувствовал, как силы покидают его. Он вспыхнул новой волной злобы:
— Будь ты проклят, гребаный премьер, фак!
Пусть эти британские солдаты дохнут в Медельине!!
Время неумолимо утекало под звуки отчаянной перестрелки в Медельине, под тиканье таймера Виктора и под насмешливым взглядом Касаре.
Каждая секунда могла стать последней для кого-то из солдат. А он заперт в этой каморке, бессильный, вынужденный ждать, пока лондонские господа родят какой-нибудь «искренний план», который наверняка не удовлетворит аппетиты Виктора.
Он рухнул на холодный металлический стул в комнате связи.
Время в этом тесном пространстве словно растянулось и застыло, каждая секунда приносила с собой воображаемые вести о смерти из Медельина.
Обещание премьера о «срочном совещании» звучало для него как самое гнусное проклятие.
Он слишком хорошо знал лондонскую кухню: заседания кабинета, межведомственные согласования, оценки рисков, юридические консультации… Каждое звено в этой цепи станет поводом для отсрочки, каждый чиновник будет предлагать «более осторожный» вариант, лишь бы прикрыть свою задницу.
Прошло более двух часов. Он сидел там.
Снаружи его не торопили.
Ему не хотелось выходить. Он просто томился в этом ожидании.
В комнате связи слышалось только его собственное тяжелое дыхание и ритмичное беззвучное мигание красного огонька под потолком.
Больше нельзя ждать! Жизнь солдат утекает по минутам!
На самом деле его не так уж волновала судьба армии, сколько страх, что его самого сделают козлом отпущения!
Он резко схватил телефон и снова набрал Даунинг-стрит, 10.
На этот раз ответили быстрее, но голос премьера был явно раздраженным:
— Кавендиш? Я же сказал, люди еще собираются, члены Комитета…
— Еще собираются?! — Остатки рассудка Кавендиша сгорели в пламени ярости. Он заорал в трубку, его голос охрип и сорвался:
— Мать вашу, прошло два часа! Вы там что, подготовку к Уимблдону обсуждаете?! Те солдаты! Те парни, что ждут смерти в Медельине! Они люди! А не цифры в ваших папках! Виктор – хладнокровная гиена! Он не станет ждать! Касаре стоит под дверью и в любой момент может зайти сказать, сколько еще наших убили! Ты что, мать твою, не понимаешь?!
Забыв о всяком дипломатическом этикете и о том, кто на другом конце провода, он изрыгал ругательства, как прорвавшая плотина, перемежая их самыми гнусными проклятиями и угрозами:
— Фак ю! Трус! Ничтожество! Ты и твои гребаные советники – палачи, пьющие чай на горе трупов!
— Слушай сюда! Если из-за вашей идиотской медлительности погибнут мои солдаты, я имею в виду – солдаты Её Величества! Клянусь Господом, когда я вернусь в Лондон, я буду бить тебя при каждой встрече! И плевать, премьер ты или нет! Я на глазах у всей Палаты общин вобью твою лицемерную чиновничью харю в пол Даунинг-стрит!
— Полномочия! Дай мне полномочия сейчас! Любые! Золото! Оружие! Снятие санкций! Признание его какого-нибудь собачьего титула! Что угодно! Только вытащите людей! Вы, тупые свиньи, хоть это понимаете?!
Наступила гробовая тишина. Лишь тяжелое хрипение Кавендиша разносилось по комнате. Премьер-министр, вероятно, был в полном шоке от этой внезапной истеричной тирады с прямыми угрозами.
Через несколько секунд в трубке раздался ледяной от гнева голос премьера:
— Кавендиш, помни о своем статусе и словах. До конца заседания – режим молчания. Это приказ.
Щелчок. Снова гудки, похожие на похоронный звон.
— А-а-а-а!! — В неистовстве Кавендиш со всей силы швырнул телефон в стену! Прочный защищенный аппарат отскочил, упал на пол, экран треснул с противным звуком. Посол обхватил голову руками, кожа под пальцами горела от прилива крови, всё его тело сотрясала дрожь от бессилия и ярости.
Всё кончено. Пока лондонские лорды спорят о «процедурах», солдаты в Медельине, скорее всего, уже отправляются в ад.
И в этой мертвой тишине дверь комнаты связи мягко приоткрылась.
В проеме показалась круглая, всегда сияющая «деловой» улыбкой физиономия Касаре. Он будто и не заметил ни разбитого телефона, ни дошедшего до ручки Кавендиша. Его взгляд на миг задержался на искаженном лице посла, и улыбка стала еще шире – в ней читалось снисходительное всезнание.
— Господин Посол? — Голос Касаре был легким, как при встрече со старым другом. — Судя по тому, как долго вы говорили, вы порядком измотались. Не хотите перекусить? Наши кукурузные лепешки с гуакамоле – это просто нечто, или, может, горячего шоколада? Переговоры требуют сил.
Кавендиш, словно манекен, безвольно позволил Касаре вывести себя из этой удушливой каморки.
Осколки телефона остались лежать на полу, а внешне добродушная улыбка Касаре начала вызывать у посла ледяной озноб.
Касаре же выглядел необычайно расслабленным, почти довольным. Он повернул голову и вполголоса, как бы между прочим, бросил фразу:
— Господин Посол, вы там в комнате так костили нашего Вождя Виктора… и «сукиным сыном», и «хладнокровной гиеной», и «дикарем»… Ай-яй-яй, как-то нехорошо получилось.
Бум!
Эти слова прогремели в ушах Кавендиша как взрыв!
Он замер на месте. Кровь в жилах будто мгновенно замерзла, а затем ударила в голову.
Лицо Кавендиша вмиг потеряло все краски, став белым как бумага, губы задрожали в неконтролируемом спазме.
Чудовищный страх сковал его – страх куда более сильный, чем недавняя ярость. Это уже не провал переговоров. Это прямое оскорбление Вождя! На его же территории, и об этом знает глава разведки! Он почувствовал, как зазвонил колокол по его карьере, а может быть… и шансы живым покинуть Мехико стали призрачными. Он открыл рот, но горло выдало лишь хриплый, отчаянный вздох.
Касаре будто не замечал его состояния. Он всё так же улыбался и даже «заботливо» похлопал Кавендиша по окоченевшему плечу. Удар был несильным, но посол покачнулся:
— Да вы не нервничайте так, господин Посол. Наш Вождь человек великодушный, на случайные выплески эмоций внимания не обратит. Пойдемте, поедите, нервы успокоите. Работа такая – нервная. — Его улыбка стала еще глубже, в ней проглядывала кошачья игра с мышью. — Но в следующий раз для таких… хм… личных мнений лучше выбирайте место поукромнее, а?
До смерти запугаю тебя, сукин ты сын!
Тем временем в Лондоне, на Даунинг-стрит, 10.
Премьер-министр раздраженно сорвал галстук и швырнул стопку бумаг со стола. Он уже пять минут орал в пустоту кабинета, сорвав голос.
Какое к черту «экстренное совещание»? Какой Комитет безопасности?
Сегодня же проклятое воскресенье!
Он, как ошпаренный, обзванивал ключевых министров один за другим:
Министр обороны засел в своих охотничьих угодьях в Шотландии. Связь то и дело пропадала, а когда удалось дозвониться, на фоне был слышен лай гончих и свист ветра. Тот пообещал выехать немедленно, но премьер понимал: пока тот доберется до Лондона, дело будет трубой.
Министр иностранных дел был в городе, но лежал под капельницей в частной клинике с тяжелым пищевым отравлением. Трубку взял секретарь, голос которого был настолько слаб, что слов было не разобрать.
Канцлер казначейства… этот чертов скряга уехал в лагерь для медитаций, где «нельзя беспокоить». Телефон выключен, ассистент не отвечает!
До министра по делам безопасности вообще было не дозвониться!
— Бездари! Стадо бездарей! В самый нужный момент ни на кого нельзя положиться!
Премьер со всей силы ударил кулаком по массивному столу из красного дерева, так что чайная чашка подпрыгнула и задребезжала. Он чувствовал себя клоуном, брошенным на необитаемом острове: титул есть, а людей, способных принять решение здесь и сейчас, – нет. Неповоротливость бюрократии и этот повальный провал в критический момент вызвали у него небывалое чувство поражения и злости.
Он рухнул в кресло, закрыв лицо руками.
Отчаянный ор Кавендиша всё еще звучал в ушах:
— Пока парламент будет изучать, трупы в Медельине сгниют! — И те гнусные ругательства… Хотя они его бесили, сейчас его пожирало куда более глубокое чувство бессилия.
Перед глазами вставали горы трупов британских солдат на улицах Медельина, толпы с портретами погибших у парламента, лидер оппозиции, клеймящий правительство за слабость на всех телеканалах… конец его политической жизни.
— Фак! — Он вскочил, издав зверский рык в пустоту зала заседаний, и снова бессильно сел.
Что он мог сделать, кроме этой бесполезной ярости?
Внезапно в голове мелькнула мысль: а не полететь ли ему самому в Мексику?
Поговорить с Виктором с глазу на глаз?
Выхода не было. Внутри страны проблему не решить, а в Медельине заперты не десятки и не сотни, а больше тысячи человек. Пленных уже начали убивать, и этот натиск не выдержать.
Просто не выдержать.
Папа Виктор, спаси меня!!
…