Глава 509: «Почему в моих глазах всегда слезы?»
В Национальный дворец они вернулись лишь к восьми вечера.
Рабочий день давно подошел к концу.
Виктор стоял у панорамного окна с дымящейся сигаретой в руках, завороженно глядя на море огней внизу.
Разве не ради этого он боролся?
Тем временем Касаре, Кеннеди и президент Куаутемок вовсю обсуждали детали предстоящих событий.
— Я считаю, нужен грандиозный парад победы. И обязательно колонны мирных жителей. Это первый официальный парад Мексиканской Республики, размах должен поражать! — Касаре, которого все звали просто Касатеньким, так и лучился энергией. Казалось, усталость ему неведома.
Он готов был впахивать до потери пульса!
Когда ты акционер маленькой мастерской, тебе всё равно. Но когда твоя корпорация начинает приносить миллиарды долларов в год – отношение меняется кардинально.
Без преувеличения: семья Гонсалес становилась новой элитой Мексики. Но Касаре был умен: он четко знал, где пролегает красная линия босса. Зарабатывай сколько влезет, жируй, но не смей связываться с наркотиками или грязными делишками вроде торговли людьми… Впрочем, при их статусе в такой грязи и нужды не было.
К счастью, его младшие братья и сестра вели себя прилично.
— Успеем ли мы? Осталось всего три дня… — с сомнением произнес президент Куаутемок.
— Наша бюрократия еще не успела прогнить и превратиться в то неповоротливое болото, что в Великобритании. Завтра всё будет согласовано. А если кто-то скажет «невозможно» – пусть придет и скажет это мне в лицо! — Виктор обернулся и произнес это совершенно спокойным тоном.
Куаутемок кивнул. Вопросов больше не было.
В условиях жесткой централизации слово вождя было законом. Это не прежняя федерация, где губернатор мог затаить обиду на президента, побежать жаловаться в суд или подрывать его авторитет за кулисами.
В новой Мексике такое было исключено.
— Значит, по два полка от каждого корпуса? Плюс гражданские и техника? — Уточнил министр обороны Кеннеди.
Виктор покачал головой:
— Война – это не только фанфары победы. Это смерть и горе. Мои солдаты вверили нам свои жизни, они освободили Мексику и выиграли эту войну, но многие не вернулись…
От этих слов у присутствующих защемило сердце.
Все здесь, кроме Куаутемока, вышли из самых низов, да и президент не раз бывал на передовой. Они не понаслышке знали, как жестока война.
Родители двадцать лет растят ребенка, а в бою он живет, быть может, секунд двадцать.
— Поэтому на параде в первых рядах должны быть семьи солдат, погибших в борьбе с наркотиками. Пусть они несут портреты своих героев. Слава принадлежит не нам, а тем миллионам, кто за нее сражался. Пусть придут даже инвалиды войны. Я не собираюсь упиваться этой славой в одиночку.
Виктор снова посмотрел в окно.
Огни города манили и пьянили…
— Я видел солдат, искалеченных этой войной. На их протезах – чернозем Мексики, в их руках – прощальные письма павших товарищей. Война украла у них не только колени. Она украла пустые места за детскими партами, номера телефонов в записных книжках стариков, на которые больше никто не ответит… Она украла время, которое мы должны были тратить на любовь.
Голос Виктора дрогнул, глаза заблестели:
— Знаете, почему в моих глазах всегда слезы?
— Потому что…
— …потому что я люблю эту землю до боли в сердце.
— Друзья, вот ради чего мы всё это делаем.
Касаре, Куаутемок и Кеннеди смотрели на сияющий Мехико и чувствовали, как город дышит первозданной силой.
Стоит признать: Виктор умел парой фраз заставить людей плакать.
Не зря иностранные журналисты писали о нем: «В словах Виктора слышны отзвуки ледяных зим и канонада далеких сражений, плеск незамерзающих вод Мансанильо, аромат роз в пустынях Соноры и чистота ее лазурных, как море, глаз».
— Поэтому, товарищи, мы должны смотреть вниз, на простых людей. То, что для кого-то – лишь цифра в отчете, для родителей – тяжелее гор. Касаре, помнится, мне писала какая-то девочка?
Тот вздрогнул и закивал:
— Да, маленькая Рива из городка Мовас, что в штате Сонора. Ей семь лет. Ее отец погиб в битве за Мехико, когда мы шли на юг.
— Дай-ка взглянуть.
Касаре пулей выскочил из кабинета, сбежал вниз к себе в офис и вскоре вернулся с белым конвертом:
— Оно пришло пару дней назад, но была такая запара…
Виктор вскрыл письмо. Почерк был совсем детский, неуверенный.
«Дорогой дядя Виктор, здравствуйте!»
«Меня зовут Рива. Папа много рассказывал о вас. Однажды он приехал домой и привез медаль. Она теперь хранится у нас на самом видном месте. Мама и дедушка не дают мне ее трогать, но я вижу, как мама каждый вечер смотрит на нее и плачет».
«Он привез мне две конфеты. Одну я съела, а вторую спрятала в наш с папой секретный тайник. Он водил меня ловить птиц, мы лазили по горам и ловили рыбу. Было так весело! Но однажды утром он ушел. Мама сказала, что ему пора в часть. Он поцеловал меня в лоб».
«Мама пообещала, что в следующий раз папа привезет мне пистолетик из настоящей гильзы. Я очень ждала».
«Я сидела на скамейке у ворот и всё смотрела на дорогу…»
«Но он так и не вернулся. Потом к нам приходило много людей с цветами и красивой табличкой. Сказали, что это папа оставил семье. А мама и дедушка плакали. Я тогда не поняла, почему, но почувствовала – папы у меня больше нет».
«Учительница говорит, что мой папа – герой, и я этим горжусь. Но я… я так по нему скучаю».
«Дорогой дядя Виктор, в школе нам сказали написать человеку, которого мы больше всего уважаем. Я написала вам, потому что папа уважал вас больше всех».
«У нас в саду созрели фрукты. Папа, у нас всё хорошо, дедушке дают лекарства, а маму взяли работать в школу. Папа, когда же я тебя увижу?»
«Скажите, а правда, что люди, когда умирают, становятся звездами и смотрят на нас?»
… …
Человек – существо сложное.
Виктор запрокинул голову, сглатывая комок в горле. Касаре уже вовсю шмыгал носом – он всегда был сентиментальным, и теперь слезы катились у него по щекам градом. Куаутемок тяжело вздохнул.
— Я напишу ей ответ.
Виктор сел за стол и взял ручку…
«Здравствуй, Рива. Надеюсь, у тебя всё хорошо».
«Я был очень рад получить твое письмо…»
Он замолчал, скомкал лист и бросил в корзину. Начал заново, стараясь писать как можно аккуратнее.
Эмоции захлестнули его. В делах он был беспощаден, но в такие минуты становился на редкость чувствительным.
Он писал минут двадцать. Закончив, взял сигарету, которую Касаре заботливо прикурил и положил на край пепельницы – тот знал привычки босса и всегда подкладывал дымящуюся сигарету, когда Виктор погружался в раздумья.
— Что скажете, если я усыновлю детей моих павших товарищей?
— Что?!
— Босс, но у нас же вовсю идет реформа детских домов…
Виктор покачал головой:
— Нет, ты не понял. Я хочу выделить огромный участок земли в Мехико. Построить там больницу, школу, заводы. Я возьму их на попечение. На свои личные деньги.
Троица переглянулась. Они не понимали практической ценности этой затеи – детей-то тысячи. Нет, они не считали это обузой, просто полагали, что местные власти справятся сами, и списали всё на внезапный порыв сентиментальности босса.
Виктор же решил вырастить их и дать путевку в жизнь. Он считал, что это меньшее, чем он может отплатить их отцам.
Но любой, кто знаком с историей, увидел бы здесь иной смысл: институт «приемных сыновей».
Как Хо Цюйбин у императора У-ди!
Как Му Ин у Чжу Юаньчжана!
Когда эти дети вырастут и займут места во всех отраслях страны, имя Виктора в истории Мексики будет защищено на века. Даже если кто-то захочет очернить его память, найдется целая армия тех, кто грудью встанет на его защиту.
Гвардия преданных?
Конечно, это лишь циничная трактовка. В глубине души Виктор просто хотел помочь.
Денег у него было в избытке, а на тот свет их не заберешь.
— Вот здесь, — он подошел к карте Мехико и обвел кругом большой кусок земли прямо в городской черте. Земля там стоила баснословных денег, а после войны цена взлетит до небес. Но Касаре и остальные, разумеется, спорить не стали.
— И как назовем?
— Как вам «Дом Отца»?
… …
Штат Сонора. Мовас. Городок Яков.
Свежий ветер шелестел в ивовых ветвях, поля словно ликовали, празднуя приход свободы.
Из единственной в округе начальной школы доносились звонкие детские голоса.
Стены нового здания были украшены яркими, по-детски наивными рисунками.
В этой школе было всего два класса и шестьдесят учеников – ведь во всем Якове жило от силы семьсот человек.
Прозвенел звонок, и дети, подобно сорвавшимся с цепи жеребятам, с криками высыпали на улицу.
— Рива, пойдем вечером в горы ловить фазанов! — Крикнул толстый мальчуган девочке, сидевшей за первой партой.
— Не могу, Дарвин. Мне нужно дедушке ноги растирать.
Толстячок заметно расстроился, но, будучи ребенком отходчивым, закивал:
— Ладно, тогда в следующий раз. Хе-хе, поймаю – принесу тебе самую жирную ножку!
Рива с улыбкой кивнула.
Все ребята старались ей помогать. Даже вредный Хард, который когда-то ее обижал, после того как его выпорол отец, приплелся к ней с повинной, потирая задницу.
Вспомнив это, она снова невольно улыбнулась.
Накинув ранец, Рива пошла к навесу, где ее уже ждала мама, весело махавшая ей рукой из маленького электрического трицикла.
Эту машинку подарило местное предприятие.
Рива обожала ее и даже дала имя: «Степной ветерок».
— Я купила говядины, сделаю сегодня твои любимые лепешки с мясом, — сказала мама, забирая у нее ранец.
— Ура! — Рива восторженно захлопала в ладоши.
Теперь они жили хорошо. У них был новый двухэтажный дом, а государство выплачивало три тысячи песо в месяц – этого с лихвой хватало и на еду, и на лекарства дедушке.
Вместе с маминой зарплатой и разовой выплатой по потере кормильца они ни в чем не нуждались.
Пока они ехали, мама то и дело здоровалась со знакомыми. У самого дома они увидели дедушку – семидесятилетний старик сидел на крыльце, сжимая что-то в руках. Глаза его были красными и опухшими.
— Дедушка! — Рива спрыгнула с трицикла и подбежала к нему, но, заметив его лицо, испуганно замерла. — Что случилось?
Мать тоже почуяла неладное и поспешила к ним.
— Всё хорошо, внучка, всё хорошо, — старик махнул рукой и показал конверт. — Это ответ от генерала Виктора. Тебе, Рива.
— А?! Правда?! — Девочка так и подпрыгнула на месте и дрожащими руками вскрыла письмо.
«Здравствуй, Рива. Надеюсь, у тебя всё хорошо».
«Я был очень рад получить твое письмо…»
«Мне жаль, что мы познакомились только сейчас, но я счастлив знать, что дочь моего боевого товарища растет такой замечательной. Твой папа – герой, и для меня он останется им навсегда!»
«Твое письмо тронуло меня до глубины души. У меня тоже есть для тебя хорошая новость: мы освободили юг Мексики, и теперь наркоторговцы навсегда изгнаны с нашей земли!»
«Я приглашаю тебя и твою семью в Мехико на парад победы. Возьми с собой фотографию папы. Пусть все мексиканцы и весь мир увидят, что в этой некогда истерзанной стране вырос настоящий герой».
«Твой отец смотрит на тебя с небес. Подними голову: та самая яркая звезда – это он».
«И еще…»
«С этого дня ты тоже можешь называть меня отцом. Люблю тебя, дитя!»
«Жду тебя в Мехико».
Рива внезапно закричала от восторга:
— Мама! Виктор… отец зовет нас в Мехико! Правда?!
В детском сознании нет места классовым различиям. Она знала лишь одно: человек, которого так уважал ее папа, написал ей ответ.
Мама, вытирая слезы, посмотрела на свекра.
— Тут и билеты на самолет, они уже всё оплатили, — дедушка выудил из второго конверта три билета и официальное приглашение.
— Поезжайте. Достань орден своего отца, мы возьмем его с собой. Пусть он посмотрит на Мехико, пусть увидит, что страна, за которую он отдал жизнь, наконец-то стала лучше.
Сказав это, старик не выдержал и разрыдался.
Этот человек прожил семьдесят лет. Он помнил Вторую мировую, помнил разгул контрабанды в сороковых и пятидесятых, видел заносчивость Гвадалахарского картеля, кровавые разборки бандитов и беспредел военных, убивавших мирных жителей ради наград. У него было три сына. Старший стал контрабандистом и погиб в перестрелке. Средний пошел в полицию и тоже был убит. Младший пошел в армию и пал на поле боя, но в этот раз всё было иначе.
Висевшая у дверей табличка «За боевые заслуги II степени» красноречиво говорила о его доблести.
Рива усиленно закивала, бросилась в спальню родителей и бережно вынесла из ящика красную коробочку. На ней был изображен флаг Мексики и начертаны слова: «¡Yo pertenezco al pueblo!» (Я принадлежу народу!).
Это значило, что вера этих солдат в корне отличалась от идеалов западных армий.
— Папа, я возьму тебя в Мехико. Там, должно быть, очень красиво, — Рива нежно прижалась щекой к коробочке.
У порога, закрыв лицо руками, тихо плакала женщина.
… …