Глава 77
Левая рука Пака Гона скользнула по грифу.
Арпеджио, словно акварельные краски, разлилось по залу ресторана «Вкус родины». Это простое движение странным образом приковывало взгляд. Ни капли напряжения – небрежные пальцы уверенно находили нужные лады даже с закрытыми глазами.
И затем Аэлла запела:
«Здравствуй, это я…»
Присутствующие одновременно недоумённо наклонили головы.
Аэлла, которую знали все присутствующие, была обладательницей звонкого и чистейшего высокого вокала. Однако сейчас из её груди вырывался низкий, бархатистый и хрипловатый звук, поднимающийся с самых глубин.
«Я возвела башню из нот, что не могла пропеть.
И каждый новый этаж уносил меня всё дальше от земли».
Пак Гон сидел, прикрыв глаза, и нежно касался струн.
«Мне говорили подниматься выше, и я поднималась без единого звука.
Но воздух на вершине был редким и холодным, точно бумага».
Шероховатый, чуть надломленный тембр. В каждом её вдохе слышался тихий шелест ветра, и даже этот шелест становился частью мелодии. Посетители слышали этот голос впервые. Никто в мире никогда прежде не слышал её такой. Исполняя свою новую песню впервые именно здесь, Аэлла вышагивала по нотам осторожно, словно делала первые шаги.
Возвращать голос, закрепощённый на протяжении семи лет, оказалось сложнее, чем казалось. Здесь не было ни педагога по вокалу, который поправит ошибку, ни звукоинженера, способного вытянуть тональность. Был лишь один человек рядом, аккомпанировавший ей на гитаре.
«И каждый новый этаж уносил меня всё дальше от земли».
И этого было достаточно. Гитара Пака Гона ненавязчиво поддерживала эти строки. В короткие мгновения, когда Аэлла переводила дыхание, он вставлял аккорд, а едва раздавался её голос – снова мягко отступал на задний план.
На подходе к пре-хорусу Аэлла слегка повернула голову. В тот же миг Пак Гон поднял взгляд. Их глаза встретились в воздухе и вместе перешагнули в следующий такт.
«Если это последняя песня, которую я напишу…
Я хочу спеть её свободно».
В самом первом ряду Пак Юль замерла, сжав кулаки на коленях. Она собирала её альбомы с момента дебюта, смотрела каждое выступление на экране, подпевала каждой высокой ноте. Она верила, что знает Аэллу лучше кого бы то ни было. Но…
«… Что это за голос? Неужели, как и говорится в песне, это и есть её настоящий голос?»
Этот голос звучал так, словно певица доверила свою сокровенную тайну только тем, кто собрался в этой комнате. У Пак Юль непроизвольно защипало в глазах, и на ресницах заблестели слёзы.
То же самое чувство охватило и супругов. Больше, чем пение мировой поп-звезды прямо в их заведении, их притягивал образ собственного сына, обнимающего гитару. Сын, который раньше целыми днями просиживал в своей комнате в наушниках, сейчас с глубоким чувством в душевных глазах играл на гитаре.
Пак Сынхо тихо опустил руку на плечо жены. Супруги молча впитывали эту картину.
«Так позвольте мне приземлиться туда, где моё место».
На этой строчке пожилая посетительница смахнула слезу тыльной стороной ладони. Её муж, у которого ни с того ни с сего закраснелся кончик носа, тихонько сжал её руку. Вскоре и у других гостей в зале заблестели слёзы.
В следующем хуке низкие ноты плавно стелились поверх аккордов. В привычном исполнении Аэллы хук взмывал ввысь, но сейчас он, наоборот, опускался на самую глубину, согревая слушателей изнутри.
«Мне не нужна корона, мне нужна лишь песня».
Короткий проигрыш перед вторым куплетом. Освобождённое от вокала пространство заполнила гитара. Пальцы Пака Гона медленно скользили по струнам, и несколько простых нот удивительным образом отзывались в самом сердце. В этой партии не было ничего виртуозного: ни быстрой игры, ни ярких пассажей – лишь честно соединённые между собой звуки. Но эти несколько нот, казалось, говорили куда больше, чем любые слова.
«Я написала своё имя на странице, которую никто не прочтёт.
Но если ты найдёшь её, знай: я была здесь».
Теперь посетители даже не пытались вытирать слёзы. Они лишь заворожённо смотрели на дуэт. Маленькая импровизированная сцена в углу обычного ресторанчика, без единого микрофона и софитов, ощущалась более наполненной, чем любой стадион в мире.
Гитара утихла на один такт. В возникшей паузе осталось только дыхание Аэллы, а затем кончики пальцев Пака Гона протянули последнюю струну.
«Я не выбирала эту сцену, но оставлю на ней свой голос».
Последняя нота долго вибрировала в воздухе. Вибрация струн угасла, и на зал опустилась глубокая, тихая завораживающая пауза.
* * *
Дрожь последней струны ушла из кончиков пальцев. Я снял гитару с колен и прислонил её к ножке стула.
«Что за дела?»
По идее, должны были загреметь аплодисменты, но в ресторане стояла такая тишина, что мне самому стало не по себе. Лишь спустя долгую паузу пожилая пара тихо хлопала в ладоши.
Хлоп, хлоп.
Словно по сигналу, к ним присоединились остальные, и уже через секунду зал сотрясся от оглушительных оваций.
— Аэлла… у меня правда… нет слов… — пробормотала Юль в первом ряду со вспухшими от слёз глазами.
Аэлла поднялась со стула и сдержанно поклонилась. Гости восторженно наперебой заговорили:
— Новая песня просто потрясающая! Когда она выходит?
— Этот голос… Боже мой! Почему вы раньше так не пели?!
— Ваши прежние треки были хороши, но это… это совсем другой уровень!
— Песня ведь называется «Will»? Как только выйдет, поставлю на бесконечный повтор!
— Выступление здесь ценнее любого дорогого концерта. Спасибо вам обоим!
Посетители наперебой стали бросать щедрые чаевые в банку «Вкуса родины». Смущённые отец и мать пытались отнекиваться и махали руками, но всё было бесполезно.
«… Непредвиденная прибыль».
И тут в углу зала раздался резкий скрежет содрогнувшегося стула.
Др-р-р…
Один из гостей, сидевший в одиночестве за дальним столиком, резко поднялся. Это был темнокожий мужчина в надвинутой кепке. Он размашистым шагом подошёл к столику у окна через два ряда.
— Удали, — буркнул он.
— А… я просто на память…
— Память храни в голове, — мужчина мотнул подбородком на экран телефона.
Перепуганный насмерть посетитель дрожащими пальцами принялся удалять видеозапись.
Судя по всему, тот решил проигнорировать просьбу Аэллы и тайком записывал видео. Меня осенило: ведь Аэлла спела невыпущенный трек! Если бы видео утекло в Сеть… от одной мысли становилось дурно. Выходит, этот парень в кепке только что уберег нас от катастрофы.
Мужчина убедился, что запись удалена, и собился вернуться на место, потянув за козырек. В этот короткий миг открылась часть его лица под козырьком.
Пластырь под глазом.
— …Джамал?
(Актуальные главы без задержек — только на сайте LiNovel.ru)
Плечи мужчины замерли. Он медленно повернул голову.
— …Ты что здесь делаешь?
— …
И тут я заметил на его столике тарелку из-под рёбрышек, где он успел даже замешать рис с соусом.
«… Неужели?»
Он так сильно заскучал по тем рёбрышкам, что натянул кепку, заклеил татуировку пластырем и припёрся сюда тайком один? Честно говоря, Джамал до сих пор вызывал у меня опасение – к татуировке слезы под глазом привыкнуть было невозможно. Но при мысли о том, что этот грозный парень ютился в углу ресторана ради порции кальбичжима… мне стало его даже жалко.
— Эй, Джамал, — заговорил я непринуждённым тоном после короткого раздумья. — Мы сегодня наготовили слишком много рёбрышек – бронь на большую компанию сорвалась. — Разумеется, я соврал. — Осталось полно, выбрасывать жалко. Я запакую тебе с собой – заберёшь домой, поужинаешь с семьёй.
Джамал пристально поглядел на меня. Его взгляд задержался слишком долго.
— …Спасибо, Шотган.
Я толкнул дверь кухни. Отец домывал последнюю посуду.
— Пап, а можно упаковать порций десять рёбрышек с собой? Побольше так.
— Десять порций? Кому это?
— Ну… — Я запнулся. Если расскажу правду, родители ещё попрутся к Джамалу с расспросами, так что лучше промолчать. — В компании попросили. Говорят, наши рёбрышки невероятно вкусные. Помнишь, они пробовали их на кейтеринге?
— Ха-ха, да ты что? Разбираются люди! — Отец с гордым видом открыл холодильник.
— Положи мясо побольше, пожалуйста.
— Ладно-ладно, раз угощаем, надо сделать от души. И да, передай, что денег мы не возьмём.
— Да ну, как так…
Я собирался заплатить из своего кармана, но отец твердо качнул головой:
— Забудь. Мы сегодня благодаря Аэлле и тебе получили столько чаевых, сколько в жизни не видовали.
В этот момент в кухню с лотками закусок вошла мать:
— Кому это вы тут так щедро собираете?
— Для коллег Гона, — ответил отец.
— Надо же, наш Гон заботится о коллегах! — Мать с удивлением посмотрела на меня.
И вправду, я почти никогда ни о ком не заботился. Мне было комфортно одному, чужие проблемы меня не волновали. Но сегодня почему-то захотелось кому-то помочь.
— Мам, а можно ещё закусок доложить?
— Я за этим и пришла!
Наблюдая, как мать ловко наполняет контейнеры, я бросил взгляд в сторону зала. Джамал уже какое-то время смотрел на меня. Наши взгляды пересеклись… и мы одновременно отвернулись.
* * *
Джамал был особенным парнем для гетто. У него были мозги. И не просто соображалка, а редкий интеллект, один из лучших в округе. Он всегда учился на одни пятёрки. Учителя говорили, что из таких трущоб подобные таланты выходят крайне редко. Поэтому семья возлагала на него большие надежды.
«Боже мой, ты получил стипендию?!»
«Братик, ты супер!»
Мать, вкалывавшая посудомойкой на двух работах, никогда не жалела денег на учебники для сына и гордо хвасталась им перед соседями.
«Я тоже пойду в университет, как братик!»
Сестрёнка смеялась, пытаясь читать его учебники. Когда Джамал открывал книги, она садилась рядом со своими тетрадками, а когда он брал ручку, она сжимала восковой мелок.
«Братик, а что значит это слово?»
«Justice. Это означает „справедливость“».
«Джастис! Я тоже вырасту и буду справедливой!»
Джамал ерошил ей волосы и смеялся.
Благодаря стипендии Джамал поступил в государственный университет. Для выросших в трущобах «пробиться наверх» означало именно это. Если выбрался один – он становится надеждой для всей семьи. Джамал верил, что именно он – эта надежда. Окончить учёбу, устроиться в приличную компанию и вытащить близких из этого злачного района. Сделать так, чтобы сестрёнка не росла на этих опасных улицах. Каждую ночь в библиотеке Джамал лелеял эту мечту. Пока ровесники шлялись по улицам, он учился. Он боролся со сном, сжав зубы, верив, что однажды они уедут отсюда навсегда.
И эта мечта рухнула в одну ночь. Шла сессия, и Джамал засиделся в библиотеке. Позвонила мать и сказала, что ужин готов, попросила быстрее идти домой. Джамал попросил подождать – хотел дочитать ещё одну главу. Когда чуть позже он вернулся домой, дверь была распахнута настежь.
Эту картину он не забудет до конца своих дней. Возле дома мигали мигалки полицейских машин и скорой помощи. Какой-то отморозок из-за долгов решил разрядить пистолет, но перепутал адрес. Пули полетели не в соседскую квартиру, а прямо в дом Джамала. Мать и сестрёнка скончались на месте.
Когда Джамал попытался прорваться за жёлтую ленту, полицейские преградили ему путь. Из дома выносили двое носилок. Одни большие, другие совсем маленькие. Из-под простыни на маленьких носилках торчал знакомый кроссовок.
«Джамал, скорее приходи, я приготовила то, что ты любишь. Ешь, пока не остыло».
Это были последние слова матери по телефону. Стол так и остался накрыт. Приборы на троих лежали ровным рядом, а от еды больше не шёл пар. Семья ждала его. Джамал не мог проронить ни звука. Слёз тоже не было. Внутри осталась лишь звенящая пустота.
После этого Джамал стал другим человеком. Он бросил университет. В голове осталась лишь одна мысль: найти ублюдка. На полицию надежды не было – в трущобах все дела расследовались одинаково: пара формальных допросов и папка в архив «нераскрытых». Погибли два человека, но мир оставался равнодушен. Ни строчки в газетах. Смерти в гетто никого за его пределами не волновали.
И тогда он решил выследить убийцу сам. Несколько месяцев Джамал прочёсывал подворотни, покупал информацию, выбивал признания. И в конце концов нашёл его.
— Т-ты кто такой? — ублюдок хлопал глазами, даже не понимая, кто перед ним.
— Ты… ты хоть помнишь мою маму и сестру?
Тот так и не успел ответить.
Бах!
В день, когда месть была окончена, Джамал выколол под глазом татуировку слезы. Метка убийцы. Клеймо, напоминающее, что путь назад, к прежней светлой жизни, отрезан навсегда. Студент Джамал умер. Осталась только пустая оболочка со слезой под глазом.
Позже, выйдя из тюрьмы, Джамал понял, что идти ему некуда. Ни семьи, ни учёбы, ни будущего. Он просто бродяжничал по улицам. Днями напролёт сидел на корточках в подворотнях, словно призрак. Пока однажды перед ним не появился человек.
— Слышал о тебе, — Биг Джо долго разглядывал татуировку под его глазом. — Говорят, у тебя была высшая оценка по бухучёту. В наших трущобах такие мозги – редкость.
Джамал с ухмылкой уставился на него, подумав, что тот зовёт его в банду. Но Биг Джо лишь затянулся сигарой и тихо буркнул:
— Идиотина. Идти некуда, а ещё понты ломает.
Биг Джо дал Джамалу кров, еду и работу. Так Джамал стал членом банды Крипс.
* * *
Пустая квартира. Джамал сидел один за кухонным столом при полусвете. На столе лежал пластиковый пакет с контейнерами – рёбрышки, упакованные Шотганом.
Джамал достал с пыльной полки старый семейный альбом. Пролистал страницы: вот он в университетской толстовке неловко улыбается в камеру, рядом сияет мать, а на руках у неё маленькая сестрёнка.
«Заберёшь домой, поужинаешь с семьёй».
Шотган не знал, что у него нет семьи. Но впервые за долгое время кто-то отнёсся к нему как к обычному человеку. Как к человеку, у которого есть дом и родные, с кем можно разделить ужин.
Подцепив палочками самый крупный кусок мяса, Джамал отправил его в рот и медленно прожевал.
— Чёрт… как же вкусно…