Глава 148 - Зан
— Я уж и забыть успел, какой красивой она была.
Короткая фраза старика заставила мозги Линь Цяня на секунду зависнуть.
Он подозрительно покосился на служителя культа, в голове тут же всплыла парочка пикантных сценариев низкопробных мыльных опер.
И дело было не в пошлом воображении парня: интонация и выражение лица пастора источали такую тоску и нежность, что не подумать о дурном было просто невозможно.
Уголки губ старика дрожали в подобии улыбки, он явно уплыл куда-то в воспоминания, совершенно игнорируя подозрительные взгляды гостя.
Наконец приступ жесткого кашля силой выдернул его из пучины прошлого, и снимок выскользнул из ослабевших пальцев на пол.
— Эх…
Тяжелый, полный скорби вздох пронесся под сводами храма.
— Всю свою жизнь я только и делал, что сеял вокруг несчастья.
При этих словах Линь Цянь нахмурился, уловив в интонации собеседника странную фальшь.
В голосе слышалось не обычное для злодеев самооправдание, а глухая, испепеляющая самоненависть.
— В дни слепой юности глупая случайность не только отправила моего отца в огненную ловушку, но и превратила меня самого в уродливого монстра, попутно растоптав все надежды и саму жизнь ни в чем не повинной женщины.
— Она ведь могла прожить совсем другую жизнь…
— Концертные залы, софиты, театральные подмостки.
— Благосостояние, респектабельный и любящий муж.
— Лишь вернувшись в этот городок, я по крупицам восстановил правду из обрывков стертой памяти.
Пастор, казалось, наконец отыскал жилетку, в которую можно поплакаться, и затараторил без остановки.
С каждым новым словом Линь Цянь слушал всё более ошарашенно, чувствуя, как в груди зреет донельзя безумная догадка.
— Она ведь могла просто бросить меня, уйти искать свое счастье.
— При ее внешности и манерах даже тогда отбоя не было от ухажеров.
— Через стекло больничной палаты я смутно припоминаю мужчин, что заглядывали на меня взглядом полным гадливости, после чего исчезали навсегда.
— Она таяла на глазах, сутками рыдая на больничной койке.
— В конце концов я выкарабкался, но платой за это стало ее абсолютное нищенство.
— Очень скоро она привезла меня сюда и связала судьбу с этим мужчиной.
— Из-за моего уродства у нее не осталось выбора.
— Сперва этот тип еще старался держать лицо любящего отца, но время шло, шепотки за спиной делали свое дело, и в нем закипала злоба.
— Он начал пить, крушить мебель, срывать злость на ней, а вскоре и распускать руки.
— Я до смерти боялся, забившись в угол комнаты, не смея издать ни звука.
— Стоило случиться первому удару, как насилие вошло в привычку.
— Всю скопившуюся ненависть он вымещал на нас, становясь всё изощреннее.
— По ночам она пробиралась в мою спальню, прижимала к себе и беззвучно плакала в подушку.
— А потом она словно надломилась. Стала заискивать перед этим ублюдком, лишь бы избежать побоев.
— Во мне поднялась ненависть. Черная ненависть ко всему миру.
— К нему, к ней, к тем двоим мальчишкам, что жили под одной крышей, но не знали ударов, и больше всего — к самому себе. За чертовым рождением в этом аду.
— Как-то ночью мне привиделся демон. Он ласково шепнул, что мою боль можно обратить в оружие, способное покарать всех заслуживающих смерти.
— Его голос струился мягко, до одури сладко. Я подумал: если бы мой отец был жив, он звучал бы точно так же.
— Поначалу я не заметил перемен. До того самого дня, когда пьяный ублюдок приволокся домой и застал меня за рисованием в гостиной.
— Он взбесился: незадолго до этого он запрещал мне попадаться ему на глаза.
— Рисунок порвали, меня снова избили.
— Но я больше не плакал. Я вырос.
— Той ночью мне приснился долгий сон. Во сне я убил многих. И его в том числе.
— Проснувшись, я понял: бояться больше нечего.
— Спустя какое-то время он снова завалился домой пьяным в хлам и застукал меня за мольбертом.
— Сценарий не повторился. Свою последнюю картину в его жизни я дорисовывал собственной рукой.
— Когда он рухнул к моим ногам, страха не было. Только пьянящая легкость.
— Вернувшаяся мать рухнула на колени перед этим зрелищем.
— Не знаю, что она сделала, но до самых похорон никто не спросил меня, отчего окочурился этот скот.
— Да мне и не было дела.
— С той поры вокруг меня начали твориться странные вещи.
— Мое перо заговорило со мной, краски спорили друг с другом, а соседи смотрели на меня как на прокаженного.
— В те дни я часто приходил в храм, каялся перед святым отцом во всем, включая убийство отчима.
— Пастор был на редкость сниходителен. Он утешал меня, говоря, что Господь прощает все грехи и примет мое раскаяние.
— По правде говоря, теперь-то я понимаю: из-за глухой старости он просто не расслышал, о чем я бормочу.
— Позже меня разыскали и предложили поступить в академию.
— Стоило покинуть дом, как болезнь взяла свое. Бессонница свела меня с ума, бредни лились рекой.
— Студенты сторонились меня как чумного, но профессора твердили, что я гений.
— Я обрел почву под ногами, рисуя без сна и отдыха.
— Мои полотна становились всё непонятнее, учителя постепенно охладели ко мне.
— Как-то ночью в мою комнату прокрался один ухажер, решив проучить меня. Он никак не ожидал, что я вообще не сплю.
— Я запихнул его прямо на холст.
Услышав это, Линь Цянь тихо отступил к дверям и незаметно вытянул из кобуры тесак.
Одна половина лица старика уже покрылась безобразными штрафами от ожогов, а вторая оставалась изборожденной морщинами.
Казалось, старик не замечал боевой готовности гостя, продолжая монотонно бубнить себе под нос.
— После этого я осознал: во мне пробудилось нечто опасное.
— Я решил сознательно держаться от нее подальше.
— Пока не пришла та весть.
— Она мертва. Утечка газа.
— Когда я примчался назад, поминки уже закончились.
На этих словах Линь Цянь замер столбом.
— Поминки закончились?
В этот момент до него дошло, что он где-то круто просчитался.
И точно: в следующее мгновение интонация рассказчика резко сменилась ледяным скрежетом, сквозь который прорывалась застарелая, невыносимая ярость.
— Ради денег этот ублюдок хладнокровно убил ее.
С последним словом лицо старика поплыло, меняя черты.
Ни единого волоска, чудовищно деформированный глаз, пугающие струпья ожогов — зрелище оказалось кошмарным.
В тот же миг за стенами церкви взметнулся ревущий столп пламени, переросший в оглушающие вопли боли.
— А-а-а!! Сжальтесь!!
— Горит!! Как горит!!
— Я виновен!! Прости меня!!
— Умоляю тебя, Зан!! Я же твой брат!!
— О-о-о-а-а-а-а!!