Глава 4 «Строгая мать и неразговорчивая сестра»
— Ты… — Жиллиман запнулась. — …что ты такое несешь! Я! Я!
Она поспешно отвернулась, пытаясь сохранить достоинство старшей сестры, но мочки ее ушей предательски заалели.
По словам Ютен, до появления Эцио мир Жиллиман состоял лишь из черного и белого – она была бесстрастной и пугающе методичной.
Пятилетний ребенок, который целыми днями штудировал труды по теории войны, не плакал, не капризничал и не просил игрушек. Даже ее редкая улыбка была едва заметным, холодным изгибом губ, отчего Ютен порой становилось не по себе – не поселилось ли в их доме какое-то чудовище?
Все изменилось лишь после того, как Жиллиман впервые возглавила отряд и одержала победу. А с появлением Эцио, когда Коннор и Ютен пропадали на работе, на Жиллиман легла забота о младшем брате: она водила его с собой, обучая военному делу и армейской дисциплине.
Поначалу она вела себя скованно, но постепенно ее губы все чаще трогала непроизвольная, мягкая улыбка.
Глядя на энергичного Эцио, на то, как он буквально лучится любопытством ко всему неведомому и верой в светлое будущее…
Сама того не заметив, прекрасная и серьезная Жиллиман оттаяла. Сердце юной девы открылось миру: в заботах о брате она научилась быть сестрой и начала проявлять интерес к простым житейским радостям.
— Вот поэтому ради вас всех я и буду учиться со всей серьезностью, — Эцио улыбнулся, глядя на редкое замешательство и смущение девушки. Решив не перегибать палку, он протянул ей наполовину обглоданное яблоко.
Жиллиман в растерянности приняла плод, на мгновение задумалась и, мягко улыбнувшись в ответ, откусила кусочек.
Она вновь устремила взор на залитый закатным солнцем город. Ее голос, чистый и нежный, разносился в вечернем бризе:
— Макрейдж – наш дом. И защищать его – наш общий долг.
В этот миг их силуэты, купающиеся в лучах заходящего солнца, казались единым целым.
Раньше Эцио злился на того старика, что втянул его в это, но теперь злость улетучилась.
В прошлой жизни у него не было ни родителей, ни семьи, ни положения. А здесь у него было все, о чем можно мечтать. Тут впору не злиться, а благодарить.
И вот, поддавшись моменту, Эцио не удержался и по-хозяйски положил руку Жиллиман на талию.
КРАК!
Ветер шевелил их волосы, когда тишину и трепет мгновения нарушил резкий хруст – словно само небо решило наказать Эцио за вольность.
«Плохо дело!»
Лицо Эцио перекосилось, он инстинктивно попытался удержать равновесие, но было поздно.
Черепица, и без того расшатанная временем и его прыжком, окончательно рассыпалась под ногами!
— А-а-а-а!
Вскрикнув, Эцио потерял опору и полетел вниз.
Хуже всего было то, что, пытаясь за что-то ухватиться, он вцепился в край платья Жиллиман!
— Эцио!
Она хотела подхватить его, но вес падающего брата дернул ее вниз, нога соскользнула, и они оба, словно два камня, сорвались с края высокой часовой башни!
Ветер свистел в ушах, а мостовая и крошечные фигурки прохожих стремительно приближались.
К счастью, прямо под башней располагалась рыночная площадь, где крестьяне сложили несколько высоких и пышных стогов сена.
ПЛЮХ! ПЛЮХ!
Один за другим раздались глухие удары, в воздух взметнулась сухая трава. Совершив невольный прыжок веры, они кубарем влетели в самый большой стог. Огромная сила удара заставила сено глубоко просесть, но это действительно смягчило падение.
— Кхе-кхе-кхе…
Эцио первым высунул голову из сена, выплюнул соломинку и принялся лихорадочно разгребать сухую траву рядом с собой. — Сестренка! Сестрица моя! Ты жива?! Не пугай меня! Ты же еще замуж не вышла! — Вопил он, не оправившись от испуга.
— Замолчи!
Благодаря сверхчеловеческой выносливости Жиллиман не получила ни царапины. Она села, стряхивая солому с золотистых волос. Ее роскошное платье превратилось в жалкие лохмотья.
Физически она не пострадала, но от нелепости ситуации и своего позорного вида на ее обычно невозмутимом лице впервые отразились крайнее изумление и гнев. Она уставилась на Эцио, не находя слов.
«Ручонки, значит, распускаешь? Посмотрим, как ты будешь оправдываться дома!»
Тем вечером в поместье Жиллиман ярко горели огни главного зала.
Госпожа Ютен восседала во главе стола. Несмотря на привычную мягкость черт, в ее взгляде читалась нескрываемая ярость.
Супруга консула Макрейджа и фактическая управительница дел семьи, она свято верила в элитарное воспитание и была крайне строга к поведению детей.
Когда она увидела Эцио и Жиллиман – взъерошенных, в соломе и изодранной одежде, – Ютен едва не лишилась чувств.
— Эцио Жиллиман Макрейдж, я жду объяснений, — стараясь сохранять спокойствие, она первой назвала имя младшего сына.
— Забросить учебу, носиться по крышам, пугая горожан, и в довершение всего – рухнуть с часовой башни! Ты хоть понимаешь, как это было опасно? Это абсолютно недостойное поведение для потомка консула!
Госпожа Ютен методично перечисляла провинности Эцио, и ее голос становился все суровее:
— Ваш интеллект должен служить благородным целям, а не использоваться для побегов от ответственности и создания хаоса! Ты меня глубоко разочаровал!
Эцио понурил голову. Он покосился на Жиллиман, которая тоже стояла, опустив глаза, явно собираясь взять вину на себя. Стиснув зубы, он сделал шаг вперед.
— Матушка, простите! Это всё я виноват! Мне не хотелось учиться, я просто хотел поиграть и сбежал! Сестра погналась за мной, чтобы вернуть домой, а я случайно потянул ее за собой! Накажите меня одного!
Эцио знал, как сильно Жиллиман любит его, но также понимал, насколько высоки ее требования к себе. Она не терпела ошибок, и он не хотел подставлять ее под удар.
Глядя на сына, добровольно принявшего вину, и на молчаливую приемную дочь, Ютен испытывала смешанные чувства.
В конце концов она перевела взгляд на Эцио и вынесла вердикт:
— Раз ты признаешь вину, то сегодня останешься без ужина! Немедленно отправляйся в свою комнату и размышляй над своим поведением. Не смей выходить без моего разрешения!
— Слушаюсь, матушка, — покорно отозвался Эцио и, понурившись, побрел к себе. Со спины он выглядел по-настоящему несчастным.
Жиллиман приоткрыла рот, желая заступиться за брата, но, вспомнив сегодняшний переполох и то, что Эцио уже взял вину на себя, а мать все еще была в гневе, подавила порыв. Рациональность взяла верх. Она лишь слегка поклонилась и тихо произнесла:
— Матушка, я тоже пойду к себе.
Ютен смотрела вслед спокойно уходящей дочери, и в ее душе вновь шевельнулась тревога.
Как бы ей хотелось, чтобы Жиллиман, как обычный ребенок, начала капризничать или умолять простить Эцио… хотя бы ради приличия…
Но нет.
Всегда рациональна, всегда идеальна. Настолько, что это пугало. Руки Ютен, лежащие на коленях, непроизвольно сжались в кулаки.