Глава 17 «Вот они, незыблемые заветы предков»
Гневная отповедь Галлана и впрямь задела струны страха и недовольства в глубине душ некоторых консервативных аристократов.
Впрочем, дальше мысленного согласия и тихого ропота дело не пошло: желающих высунуться и подставить голову под удар не нашлось.
Достаточно было взглянуть на обстановку: одни вооружены до зубов, другие – обезоружены и подавлены. Чем тут воевать? К тому же, весь Макрейдж процветал лишь благодаря тем, против кого замышлялся мятеж.
— Вы, флюгеры! — Галлан, видя, что никто не спешит открыто встать на его сторону, окончательно сорвался. Он безумно вращал головой, а его дрожащий палец поочередно указывал на бледных сенаторов в толпе. — Теперь хотите выйти сухими из воды?!
— Ты! Ты! И ты тоже! — Выкрикивал он, переходя на визг. — Как вы мне клялись «вернуть Макрейдж на истинный путь»?! Как обещали содействовать нашему «великому начинанию»?! Решили сбежать?! Поздно!
«Ну надо же, – подумал Эцио, – камикадзе в чистом виде. Решил подорвать всех вместе с собой».
— Ложь! — Выкрикнул кто-то из толпы.
— Это меня не касается!
— Клевета! Наглая клевета! Убейте его, заставьте его замолчать!
Люди, которых он называл, теряли лицо. У кого-то подкашивались ноги, кто-то пытался броситься к Галлану, чтобы оборвать его жизнь, но солдаты жестко пресекали любые попытки.
Правда выплыла наружу. Ярость в груди Эцио и Жиллиман едва не возобладала над разумом.
Убийца их отца стоял прямо перед ними. Он не только не раскаивался, но и прилюдно очернял идеалы Коннора!
Однако в тот миг, когда гнев достиг апогея, Жиллиман глубоко вдохнула, подавляя желание выхватить меч. Она взглянула на Эцио, и тот ответил ей коротким, едва заметным кивком.
Оба они твердо помнили наставление отца: «Порядок выше личной мести».
Если бы они сейчас казнили Галлана, поддавшись чувствам, истинные традиции Макрейджа и всё, ради чего трудился король Коннор, обратились бы в прах. Будущее планеты превратилось бы в череду тираний.
Кха-ак!
Меч с резким лязгом вернулся в ножны. По знаку Жиллиман Эцио убрал ногу с груди Галлана и отступил на полшага.
Этот жест заставил присутствующих замереть в недоумении, но ответ последовал незамедлительно.
Окинув зал взглядом, исполненным торжественности, что возвышалась над личной болью, Жиллиман произнесла спокойно и твердо:
— Законы Макрейджа незыблемы! Авторитет Сената не может быть проигнорирован! Раз консул Галлан и его сообщники изобличены, то, согласно древним традициям и праву нашего мира…
Она медленно перевела взгляд на дрожащих предателей, а затем вновь посмотрела на Галлана. — …Я прошу Сенат: пусть их судьба будет решена в ходе справедливого суда, основанного на букве закона!
Эти слова, полные достоинства, потрясли всех.
Обладая абсолютным военным превосходством и имея все причины для кровавой расправы, дети Коннора предпочли опустить оружие. Они вернули право суда Сенату, следуя тем самым «заветам предков», о которых так пеклись мятежники!
Контраст между их благородством и низостью Галлана, который ради власти не погнушался союзом с врагами и убийством соратника, был ошеломляющим.
Стыд и восхищение волной прокатились по рядам сенаторов.
— Сказано верно… Истинно верно.
Спустя несколько секунд тишины со своего места медленно поднялся седой старец – один из самых уважаемых и опытных членов совета.
Волекон, когда-то бывший ярым противником реформ Коннора, размеренным шагом вышел в центр зала и остановился перед Эцио и Жиллиман.
Под потрясенными взглядами собравшихся старик медленно снял свой лавровый венец – символ власти и чести сенатора. Совершив поступок, заставивший всех ахнуть, он торжественно поклонился и бережно положил венец у ног близнецов.
— Госпожа Жиллиман. Господин Эцио.
В голосе старого Волекона звучала твердость человека, обретшего истину на закате лет:
— Возможно, раньше я не до конца понимал идеалы господина Коннора… Но сегодня я воочию узрел, что такое подлинный «дух Макрейджа».
— Это сочетание силы и сдержанности. Это торжество порядка над личной ненавистью. Это глубочайшая воля к защите родной земли.
Приложив правую руку к сердцу, Волекон низко склонился, принося клятву верности:
— Я, Волекон, и весь мой род отныне верны вам. Мы верны великим идеалам короля Коннора! Да вернется истинная слава Макрейджа под вашим предводительством!
Это действие послужило детонатором.
— У меня тоже лишь один ответ.
— Я клянусь вам в верности!
Все больше сенаторов – кто из искреннего почтения, кто из политического чутья – поднимались с мест, снимали венцы и складывали их у ног двойняшек.
В мгновение ока перед Эцио и Жиллиман вырос небольшой холм из золота и зелени – символ высшей власти и признания всего Макрейджа.
Галлан и его приспешники смотрели на это с пепельными лицами. Они понимали, что проиграли не только битву за власть, но и битву за сердца людей, утратив саму почву под ногами.
Суд последовал незамедлительно в атмосфере суровой торжественности. Преступления Галлана и его сторонников были неоспоримы.
— Галлан, бывший консул, признан виновным в государственной измене, убийстве правителя, подстрекательстве к мятежу… По совокупности злодеяний помилование невозможно!
После краткого, но эффективного совещания временный трибунал во главе с Волеконом огласил приговор, чеканя каждое слово:
— Согласно древним законам Макрейджа, за сии тягчайшие преступления виновный приговаривается к публичному повешению в назидание прочим! Весь его род подлежит истреблению!
Публичная казнь через повешение означала, что позор и крах Галлана будут выставлены на всеобщее обозрение – полное растаптывание его достоинства и политического наследия.
— Смерть через повешение соответствует закону, но Галлан всё же был консулом. Он представлял лицо Макрейджа, а в юности защищал наши границы, — осторожно заметил другой сенатор, поднявшись согласно правилам. — Столь позорный конец может подорвать доверие народа к высшей власти. Люди решат, что верхушка состоит лишь из грязных интриганов, а это не пойдет на пользу стабильности.
— Верно, верно.
— Я тоже считаю это разумным.
— Да, не хватало нам еще новых бунтов.
Эти слова нашли поддержку у многих сенаторов. Не из жалости к Галлану, а из заботы о престиже правящего класса. Негоже выставлять грязное белье напоказ – а ну как прибудут гости с других планет, куда тогда девать глаза?
Вскоре после очередного раунда тихих обсуждений был предложен и принят компромиссный вариант. Волекон объявил:
— Принимая во внимание былые заслуги Галлана перед Макрейджем, ради сохранения последней тени приличия и авторитета власти, окончательный приговор таков: казнь через пробитие черепа для виновного, принятие яда для его семьи. Привести в исполнение немедленно!
Казнь через пробитие черепа считалась относительно «достойным», но столь же смертоносным способом умерщвления, обычно применяемым к знатным предателям. Она позволяла быстро оборвать жизнь, избежав публичного унижения, но не оставляла ни единого шанса на спасение.
Жиллиман и Эцио не стали возражать. Уважение к решению Сената, вынесенному по закону, само по себе было актом защиты того порядка, за который они сражались.
— Я исполню приговор, — спокойно произнес Эцио. Он не хотел, чтобы Жиллиман марала руки. Он желал лично взыскать этот кровавый долг и своими глазами увидеть конец предателя.
Подойдя к обмякшему Галлану, Эцио посмотрел на него сверху вниз. Без лишних слов, без предсмертных насмешек. Он лишь медленно поднял правую руку, и Око Священного Числа в его сознании замерло на отметке «шесть».
«Максимальное обострение чувств! Насладись каждым мгновением своей смерти… длиною в сотню лет».
— Ты! — прохрипел Галлан с остекленевшим взглядом. Он чувствовал приближение конца, но сил сопротивляться уже не было. Он лишь беспомощно наблюдал, как ладонь Эцио мягко опускается ему на макушку.
В следующее мгновение…
Вжик!
Скрытый клинок с резким звоном выскочил из наруча, вонзившись точно в темя Галлана и прошивая мозг насквозь!
— Г-а-а!
Тело Галлана выгнулось, зрачки расширились. Жизнь должна была покинуть его в ту же секунду.
Но это был еще не конец. Под воздействием усиленного восприятия любое движение казалось бесконечно медленным. Время растянулось так сильно, что физические ощущения просто не могли догнать реальность.
Иными словами, биологически тело было мертво, но сигналы боли продолжали поступать. Для стороннего наблюдателя казнь заняла секунду. Для сознания Галлана этот миг растянулся на целый век агонии!
Бам!
Глухой звук, похожий на треск лопнувшего арбуза, донесся изнутри черепа. Запястье Эцио едва заметно дрогнуло: сработал встроенный в механизм клинка микровзрыватель. Заряд малой мощности детонировал прямо внутри головы Галлана.
Красно-белая смесь едва просочилась из ран и отверстий, но обошлось без брызг. «Приличия» были соблюдены максимально.
Пусть же чувства Галлана сполна насладятся этой болью, на избавление от которой ему потребуется сто лет.