Глава 111 - Диспут о дхарме с Сюань Синем: у меня есть один маленький монах, проигравший мне двадцать лет
Ощутив всю мощь Яо Инъин, Гунсунь Хуайюй вдруг вспомнила те непринужденные беседы, что вел с ней Чэнь Чаншэн, когда наставлял ее на путь самосовершенствования.
Тогда из уст Чэнь Чаншэня прозвучали следующие слова:
— Девочка, твой природный дар отнюдь не плох, но ты еще не отыскала собственный Путь.
Если ты будешь лишь слепо подражать своему наставнику и мне, то никогда не увидишь истинной красоты вершин.
В твоем нынешнем положении сгодится тягаться с заурядными гордецами-гениями, но если на твоем пути встретятся те, кто осознал собственное Великое Дао, ты проиграешь в пух и прах.
Вновь погружаясь в те слова Чэнь Чаншэня, Гунсунь Хуайюй внезапно ощутила жгучий стыд.
Ведь в тот момент, когда Чэнь Чаншэн изрекал это, она думала лишь о радости прорыва на новую ступень, напрочь пропустив его наставления мимо ушей.
Теперь же становилось очевидно: «прадедушка» давным-давно предвидел, что она столкнется с сегодняшним испытанием.
Недаром «прадедушка» вечно звал ее не иначе как «девочкой» — она и впрямь оказалась желторотым дитятей, что еще вовсе не «выросла».
…
Заметив на лице Гунсунь Хуайюй тень разочарования, Чэнь Чаншэн лишь легко улыбнулся и не стал ничего добавлять.
Люди неизменно растут через пережитые испытания, и коль скоро человек постигает эту истину при жизни, еще не поздно всё исправить.
— Благородная госпожа Гунсунь сумела узреть истину сквозь пелену иллюзий, поистине радостное и достойное поздравлений зрелище!
Сюань Синь, разумеется, тоже заметил перемену в состоянии Гунсунь Хуайюй и, сложив ладони перед грудью, воздал Чэнь Чаншэню хвалу.
Услышав это, Чэнь Чаншэн цокнул языком и протянул:
— Оставь свои любезности. Ты у нас монах-отступник, чей главный принцип — следовать зову собственного сердца.
Неужели тебе не надоело целыми днями изображать из себя этакого благовоспитанного праведника?
Столкнувшись с подобным упрёком, Сюань Синь лишь безмятежно улыбнулся:
— В сердце этого бедного монаха сокрыта природа Будды.
А встречая тех, кто следует путем Будды, я обязан соблюдать установленные им правила.
— Ладно, раз так, давай сегодня сыграем по буддийским правилам: обойдемся без кулаков, только языками почешем.
Приоткрою тебе одну маленькую тайну: мне довелось повстречать в прошлом одного юного монаха.
Пусть в боевой мощи он, пожалуй, и уступал тебе, но в понимании природы Будды ты и в подметки ему не годишься.
Услышав это, Сюань Синь усмехнулся:
— Раз дело обстоит так, надо полагать, почтенный гость уже вел диспуты о дхарме с тем досточтимым наставником?
— Вел. И не единожды. А что до того, сколько раз он мне проиграл… ну, примерно вот столько.
С этими словами Чэнь Чаншэн поднял два пальца.
Сюань Синь на мгновение задумался и предположил:
— Дважды?
Чэнь Чаншэн покачал головой.
— Двадцать раз?
Чэнь Чаншэн вновь отрицательно качнул головой.
Не угадав с двух попыток, Сюань Синь невольно рассмеялся:
— Пожалуй, лучше назовите число сами, почтенный гость, бедному монаху ни за что не догадаться.
Неужели тот великий мастер проиграл вам двести раз?
— Не двести. Он проиграл мне целых двадцать лет своей жизни.
Произнеся это, Чэнь Чаншэн с торжественным видом извлек из-за пазухи ланцетовую шкатулку из сандалового дерева и медленно распахнул ее.
Девять испускающих слабое сияние Будды бусин-реликвий выпорхнули наружу и закружились в плавном хороводе вокруг него.
В тот же миг, озаренный сиянием святынь, Чэнь Чаншэн неторопливо сложил ладони на груди, источая ауру самого сошедшего с небес Татхагаты.
Вглядываясь в парящие вокруг Чэнь Чаншэня реликвии, стоявшая неподалеку Ваньвань Юэ почувствовала, как у нее в груди тревожно ёкнуло сердце.
В памяти вновь всплыл тот «немой» безбородый бритоголовый монах.
Пусть ее нынешняя сила позволяла бы в одиночку растерзать с десяток таких, как Исюй, Ваньвань Юэ никогда бы не посмела вообразить, что превосходит его мощью.
В те далёкие дни империя Великой Цянь и царство Еюэ еще не были объединены.
Если окинуть взглядом земли обеих держав, то единственными, кто мог уверенно подавлять монаха Исюя, оставались лишь сама бессмертная Цинь из секты Линлун-цзун да стоявший особняком Чэнь Чаншэн.
Девять истинных учеников обители Шанцингуань были на это не способны, не говоря уже о ней самой — принцессе царства Еюэ.
Но вот минула тысяча лет: та, что звалась бессмертной Цинь, давно предана забвению, а некогда гремевший на весь мир досточтимый старец Исюй тихо ушел в нирвану.
Если бы не превратности судьбы и череда трагедий, они, как и она сама, сумели бы вырваться живыми из той суровой эпохи.го?
Каких же высот они достигли бы к сегодняшнему дню?
Быть может, их величие затмило бы даже ее собственное.
Созерцая величественного, подобного изваянию Будды Чэнь Чаншэня, Сюань Синь заговорил:
— Почтенный гость и впрямь обладает глубочайшей кармической связью с Буддой. Тогда бедный монах дерзнет испросить у вас наставления: осмелюсь спросить…
— Подожди!
Не успел Сюань Синь договорить вопрос, как Чэнь Чаншэн резко оборвал его.
— У почтенного гостя есть еще какие-то вопросы?
— Диспут так диспут, но спорить о дхарме с тобой посредством учений Будды я не стану. Вместо этого мы потолкуем о философии Дао.
При этих словах уголки глаз Сюань Синя едва заметно подернулись, а у наблюдавших со стороны зрителей тут же задергались уголки ртов.
Какая наглость!
Какая неслыханная дерзость!
Только что все поступки и слова Чэнь Чаншэня не оставляли сомнений: он блестяще сведущ в буддизме.
И тем не менее теперь он заявляет, что намерен сойтись с Сюань Синем на поле учений Дао.
Это было равносильно открытому заявлению всему миру:
«Я знаю, что ты силен в этой области, но моя — куда мощьнее. И всё же я намерен сокрушить тебя именно на твоем же поле».
Столкнувшись с подобным вызовом, Сюань Синь не произнес ни слова — лишь сложил ладони в почтительном буддийском поклоне.
Тогда Чэнь Чаншэн задал прямой вопрос:
— Смею спросить, что есть Будда?
Едва сорвавшись с губ, этот вопрос разил самую сердцевину буддийской сущности, но Сюань Синь отвечал неторопливо, без тени смущения:
— Тот, кто спасает страждущих мира сего, и есть Будда.
Услышав этот ответ, сидевшие в кругу великие мастера и гордые гении согласно закивали.
Ибо ответ Сюань Синя в точности отражал то понимание Будды, что жило в сердцах каждого из них.
Способность в одной емкой фразе выразить то, как простой народ видит Будду, доказывала: глубина познаний Сюань Синя в дхарме поистине огромна и не терпит легкомысленного отношения.
И всё же ответ, удовлетворивший абсолютно всех вокруг, перед лицом Чэнь Чаншэня не выдержал никакой критики.
Медленно покачав головой, Чэнь Чаншэн бросил:
— Неверно!
— Что в моих словах не так?
— Изначально у Будды нет определенного облика; он принимает лик живых существ, а потому каждый из бесчисленных обитателей миров и есть Будда.
Ты утверждаешь, что Будда — это тот, кто спасает мир, а значит, ты еще не постиг истинного сокровенного смысла дхармы.
Сюань Синь попытался было разомкнуть губы и возразить, но с удивлением осознал, что у него просто нет слов.
Шаг за шагом преодолевая путь от северных песков, он впервые встретил человека, способного вопросами о дхарме загнать его в абсолютный тупик.
При этой мысли Сюань Синь слабо улыбнулся и тут же произнес:
— Человеческая жизнь полна восьми великих страдание: рождение, старость, болезнь, смерть, разлука с любимыми, ненависть к тем, кто рядом, невозможность получить желаемое и неспособность отпустить уходящее.
В сокровищнице нашего учения хранятся высшие каноны, способные избавить живых существ от мук и перенести их на другой берег.
Смею спросить, какими методами обладает учение Дао, чтобы избавить людей от страданий?
Услышав это, Чэнь Чаншэн с легкой улыбкой ответил:
— Следование естественному ходу вещей — вот Дао.
— Что значит следовать естеству Дао?
— Следовать велению собственного сердца и есть следование Дао.
Радоваться жизни в молодости, мирно встретить старость в зрелые годы, спокойно принять недуг и наслаждаться ясностью ума перед лицом смерти, когда опавшие листья возвращаются к корням.
Любить — так самозабвенно и ярко, ненавидеть — так сжав зубы двигаться вперед сквозь бури.
Учение Будды стремится заставить людей позабыть о восьми страданиях, путь же Дао совершенно инои: он учит постигать сии страдания и помнить их.
Рождение, старость, болезнь и смерть, горечь разлук и страсть — всё это неотъемлемая часть пути, уготованного смертным. Вместо того чтобы изо всех сил стараться забыться, не лучше ли смело взглянуть страху в глаза?
Когда человек по-настоящему постигнет все тяготы земного бытия, у него естественным образом исчезнут и те самые терзания о «невозможности получить» и «неспособности отпустить».
Едва эти слова отзвучали, тело Чэнь Чаншэня озарилось мягким сиянием, сплетающимся воедино с прежним светом Будды.
В то же самое время «Мост Духов» в его Океане Сознания разом расширился более чем в десятеро.
«Море страданий безбрежно, но стоит оглянуться — и вот он, берег». Чэнь Чаншэн не стал «оглядываться назад» — он предпочел лицом к лицу встретить бескрайнюю стихию.
Мысль родилась в сердце; едва шевельнулось намерение — за ним тотчас последовал дух, а следом и плоть.
На своем собственном пути Великого Дао Чэнь Чаншэн шагнул еще на одну ступень вперед.