Глава 85 «Расход по домам и раздел добычи!»
Цзян Сунъюнь продолжил:
— Иероглифы Оуян Хуацзая подобны бешеному ветру, гнущему траву, – мощь их безгранична. В самом процессе письма чувствуется художественный замысел, сравнимый с ураганом, это истинный почерк Мастера. А потому я считаю, что в данном состязании – ничья!
Стоило этим словам прозвучать, как в толпе снова поднялся гул.
Присутствующие не были глупцами. Жители деревни могли быть профанами, но члены Ассоциации каллиграфии разбирались в деле! Стоило сравнить работы Фанчжэна и Оуян Хуацзая, как становилось очевидно: мастерство монаха на голову выше.
Впрочем, глядя на Оуян Хуацзая, все всё понимали: Цзян Сунъюнь просто спасал его авторитет. Проиграй такой маститый каллиграф безвестному маленькому монаху – и он бы до конца жизни не отмылся от позора.
Однако У Чанси такой расклад не устроил. — Цзян Сунъюнь, и как только у тебя язык повернулся такое сказать? — Возмутился он. — Оуян Хуацзай, тебе самому-то не совестно соглашаться на ничью?
Цзян Сунъюнь нахмурился:
— У Чанси, чего ты еще хочешь? Вам же нужно было признание? Разве ничьей с самим Оуян Хуацзаем вам мало?
— Мало? — У Чанси едва не задохнулся от возмущения. — Тьфу! Мне за тебя стыдно!
Лицо Цзян Сунъюня позеленело от злости, он уже собирался выплеснуть гнев, но тут заговорила Оуян Фэнхуа:
— Папа, неужели твои иероглифы и вправду хуже, чем у маленького монаха?
Оуян Хуацзай посмотрел на Фанчжэна. Тот лишь кротко улыбнулся и сложил ладони:
— Амитабха.
— Перед нами настоящий Мастер, — признал Оуян Хуацзай, и его вечно суровое лицо внезапно смягчилось. — Я всегда считал себя исключительным, но сегодня понял, что я – всего лишь лягушка в колодце. Я никогда не видел такого стиля, но подобный художественный замысел встречал лишь в работах старейших мастеров. Сегодня я проиграл и признаю это поражение полностью. Мастер, прошу прощения за мою прежнюю грубость. Вернувшись, я опубликую отдельный пост в Weibo, чтобы принести вам официальные извинения.
Оуян Фэнхуа в изумлении охнула:
— О боже, папа, ты действительно проиграл? — Она перевела взгляд на Фанчжэна и с недоверием спросила: — Мастер… вы что, учились каллиграфии еще в утробе матери? И вообще, вы же говорили, что не умеете писать! Говорили, что не знаете, как обращаться с кистью для каллиграфии! Получается, вы меня обманули? А разве монахам можно лгать?
Фанчжэн с беспомощной улыбкой ответил:
— Благодетельница, бедный монах действительно впервые держал в руках кисть. Что же до иероглифов… бедный монах не знает, хороши ли они. Однако мне довелось видеть истинно прекрасное письмо, и по сравнению с ним мои труды отстают на десять тысяч ли. Как же после этого я мог осмелиться сказать, что владею искусством каллиграфии?
Оуян Фэнхуа не нашлась что ответить, зато Оуян Хуацзай воскликнул:
— Мастер видел письмо еще прекраснее этого?
Фанчжэн кивнул:
— Монах не лжёт.
— Те иероглифы, что вы видели, — поспешно уточнил каллиграф, — были в том же стиле, что вы использовали сегодня? Как называется этот стиль? И не будет ли у меня чести хотя бы одним глазком взглянуть на оригинал?
В душе Фанчжэн лишь горько усмехнулся. Взглянуть? Он и сам не знал, где их теперь искать. Как он мог предъявить их Оуян Хуацзаю?
Потому Фанчжэн покачал головой:
— Этот стиль зовется Письменность Будды-Дракона. Будда создал эти знаки, когда узрел божественного дракона, взмывающего в небеса. Бедному монаху лишь однажды довелось встретиться с этим письмом, так что боюсь, мне придется вас разочаровать.
Оуян Фэнхуа недоверчиво прищурилась:
— Маленький Мастер, ну как такое возможно? Раз вы видели это письмо, вы должны были его сохранить. Почему же «однажды довелось встретиться»?
— Какой еще «маленький»? — Оборвал её отец. — Называй его Мастером!
Оуян Фэнхуа надула губки:
— Но ведь он и вправду ма-а-аленький… Мастер…
— В учении первый тот, кто постиг больше, разве можно судить по возрасту? — Оуян Хуацзай строго отчитал дочь.
Только тогда девушка, хоть и неохотно, повторила:
— Мастер…
Фанчжэн ответил легким поклоном. На вопрос Оуян Фэнхуа он лишь качал головой и хранил молчание – лгать он не хотел, опасаясь, что его поразит гром.
Услышав это, Оуян Хуацзай помрачнел от разочарования. Он отвесил поклон:
— Раз Мастер не желает говорить, я не вправе настаивать. — Затем он взглянул на позеленевшего Цзян Сунъюня и со вздохом добавил: — Я как раз хотел попросить тебя признать мое поражение. Но ты, брат Цзян… Эх.
Договорив, Оуян Хуацзай достал банковскую карту и передал её Цзян Сунъюню:
— Здесь большая часть моих сбережений, миллион юаней точно наберется. Код – девять-пять-девять-пять-четыре-два.
После этого он взял за руки Оуян Фэнхуа и Цуй Цзинь, и они молча начали спускаться с горы.
С уходом Оуян Хуацзая всем стало ясно, что этот фарс подошел к концу.
Сун Эргоу ядовито-саркастично заметил:
— Сам виновник торжества признал поражение. Старик Цзян, ты всё еще будешь упорствовать?
Цзян Сунъюнь холодно хмыкнул, швырнул карту У Чанси и процедил:
— Вы победили! Теперь-то вы довольны? Неужели нельзя было оставить человеку хоть немного достоинства?
Сказав это, он быстрым шагом направился прочь.
Впрочем, едва спустившись к подножию горы, Цзян Сунъюнь разразился руганью:
— Какой подлец спустил мне колеса?! Мать твою!
Остальные члены Ассоциации, видя такое дело, тоже начали расходиться. Особенно те, кто приехал из города Сунву – они уже порядком продрогли и мечтали поскорее оказаться в тепле.
— Тьфу ты! — Толстяк проводил Цзян Сунъюня презрительным взглядом. — А раньше он о чем думал? Почему это он не подумал оставить Мастеру хоть каплю достоинства? Как самого прижали, так сразу о пощаде запел. Ну и дрянь!
— Мастер, эта Письменность Будды-Дракона… — К Фанчжэну подошел Сунь Гуаньин и, явно смущаясь, спросил:
— Не будет ли у меня чести обучиться ей?
— Ой, старейшина Сунь, что-то вы больно вежливым стали, — вклинился Толстяк с усмешкой. — Кто это только что подпевал Цзян Сунъюню и расхваливал Оуян Хуацзая, явно подсуживая своим?
Старое лицо Сунь Гуаньина залилось краской. Он низко поклонился Фанчжэну:
— Я действительно был неправ, прошу Мастера не держать на меня зла.
Фанчжэн ответил поклоном:
— Вы слишком добры, почтенный старец. Бедный монах еще сам не достиг совершенства в учении, как же я могу учить других? Прошу благодетеля не ставить меня в неловкое положение. — А про себя подумал: «Тут питания на одного-то едва хватает, а если еще и ты притащишься, я же с голоду помру! К тому же я, вообще-то, злопамятный!»
Сунь Гуаньину ничего не оставалось, кроме как откланяться и уйти, хотя в душе он всё еще питал надежду.
Когда толпа поредела, Ван Югуй, как староста деревни, отправился следом, чтобы проводить гостей. Какими бы они ни были, слава деревни всё еще зависела от их мнения.
Другие жители деревни теперь смотрели на Фанчжэна с нескрываемым восхищением. Один за другим они осыпали его похвалами, после чего тоже разошлись.
Когда на горе остались только свои, Толстяк, Обезьяна и У Чанси тут же подступили к монаху с улыбками:
— Мастер, поздравляем!
Фанчжэн лишь горько усмехнулся:
— Благодетели, с чем тут поздравлять? Прошу вас, пусть подобных состязаний больше никогда не будет.
Это были его искренние мысли. С приходом этой толпы в храме всё пошло кувырком, шум и суета изрядно вымотали его. К тому же он совершенно не умел общаться с таким количеством людей и просто терялся.
У Чанси и сам понимал, что в этот раз всё вышло спонтанно, и он даже не успел предупредить Фанчжэна. Видя, что монах не сердится, он с облегчением выдохнул и пообещал, что такого больше не повторится.
— Мастер, — продолжил У Чанси, — у нас ведь было пари, и мы выиграли миллион юаней. Вы были главной силой в этой игре, так что мы решили разделить…