Глава 82 «Каллиграфия Мастера подобна свитку»
Цзин Янь презрительно взглянула на У Чанси, а затем с вызовом посмотрела на Фанчжэна:
— Маленький монах, ты рискнешь?
Чэнь Цзин, наблюдая за этой сценой, втайне злорадствовал: «Цзин Янь, отлично сработано! Если она хоть немного ему помешает, этот монах неизбежно проиграет, ха-ха… Тогда он и впрямь станет посмешищем! Смел натравливать на меня волка? Я сделаю так, что твоя репутация будет уничтожена!»
Цзян Сунъюнь, Цуй Цзинь, Оуян Фэнхуа и остальные в напряжении следили за Фанчжэном. Никто не верил, что он позволит Цзин Янь растирать тушь, ведь на кону стояло слишком многое.
Однако…
Фанчжэн сложил ладони и безмятежно улыбнулся:
— Тогда я полагаюсь на вас, благодетельница.
Эти слова вызвали настоящий переполох!
— Этот монах с ума сошел?
— Да как же так…
Цзин Янь тоже замерла. Она вышла вовсе не для того, чтобы помогать Фанчжэну, а лишь искала повод для провокации. Она до последнего не верила, что он осмелится принять ее помощь.
И вдруг Фанчжэн согласился! Согласился так внезапно, что застал ее врасплох!
Откуда ей было знать, что для Фанчжэна это был жест отчаяния? Никто, кроме Цзин Янь, не мог ему помочь, так что оставалось только уповать на чудо – в конце концов, даже мертвому бывают полезны припарки. К тому же Фанчжэн не думал, что девушка решится открыто подставить его на глазах у всех. В таком случае позориться пришлось бы ей самой, а Цзин Янь со своим заносчивым характером вряд ли была готова выставлять себя на посмешище.
Цзин Янь пристально посмотрела на Фанчжэна и, убедившись, что он говорит серьезно, недовольно фыркнула и склонилась над бруском туши.
Добавив немного воды, она принялась плавно растирать его. Черный брусок мерно двигался в ее руках, и прозрачная влага быстро становилась угольно-черной…
В этот же миг с другой стороны раздались восторженные возгласы!
— Великолепно!
— Учитель Оуян, ваши иероглифы поистине прекрасны! Изумительная работа!
— Совершенство!
— Как красиво!
Цзин Янь нахмурилась и невольно обернулась. Оуян Хуацзай уже закончил. Оуян Фэнхуа и Цуй Цзинь подняли бумагу сюань, демонстрируя результат. Иероглифы напоминали дикий курсив – стремительный, словно сорняки, гнущиеся на ветру, но при этом в них чувствовался художественный замысел, полный мощи и древнего величия. Глядя на них, хотелось невольно зачитать стихи вслух, ощущая тоску по ушедшим эпохам и трепет в душе. Это действительно была выдающаяся работа!
Цзян Сунъюнь хлопнул по столу и воскликнул:
— Прекрасно! Чудесно! Грандиозно! Ха-ха… Поздравляю, господин Оуян, вам удалось подняться еще на один шаг с вершины стофутового шеста! На всероссийской Ассоциации каллиграфии в этом году вы наверняка произведете фурор!
— Благодарю за добрые слова, председатель Цзян, — Оуян Хуацзай принял похвалу без ложной скромности. Было очевидно: он абсолютно уверен в своем мастерстве. Что же до Фанчжэна? Оуян Хуацзай ни разу не взглянул в его сторону. В глубине души этот гордец даже не считал монаха соперником. Для него исход поединка стал ясен в то мгновение, когда кисть оторвалась от бумаги. Он победил!
И не только он – Цзян Сунъюнь, Сунь Гуаньин и прочие члены Ассоциации были того же мнения.
Но кое-кого это не устроило. Толстяк заорал:
— А ну, заткнитесь все!
— Друг мой, в чем дело? — Недовольно спросил Цзян Сунъюнь.
Толстяк ехидно усмехнулся:
— В чем дело? Кто тут только что вещал, что во время состязания нельзя шуметь, чтобы не мешать участникам? Что же, ваши слова теперь – просто пук на ветру?
Обезьяна тут же подхватил:
— А главное – выпустить этот пук и тут же вдохнуть его обратно. Вот это способности! Восхищаюсь!
Старое лицо Цзян Сунъюня мгновенно покраснело. Это он только что призывал к тишине, и теперь, получив такой отпор, он лишь открывал рот, не находя слов для ответа.
В этот момент Мужчина с блинным лицом вставил свои пять копеек:
— Пф-ф! Письмо господина Оуяна – это искусство! А этот монах даже кисть держать не умеет, о каком письме речь? Какая разница, шумно здесь или тихо? Неужели вы всерьез думаете, что он может победить?
После этих слов Обезьяна и Толстяк заметно сникли. Они и сами не верили, что у Фанчжэна есть хоть какой-то шанс.
Заметив это, Мужчина с блинным лицом самодовольно добавил:
— Так что, если вам дорог ваш авторитет, уводите этого монаха поскорее. Пока он ничего не написал, позора будет меньше…
Толстяк и Обезьяна кипели от негодования, но доводы оппонента казались им логичными, и они не знали, что возразить.
Цзин Янь, бросив взгляд на Фанчжэна, тоже покачала головой. С каждой секундой она все меньше верила в него и в конце концов не выдержала:
— Маленький монах, стиль господина Оуяна близок к совершенству маститых каллиграфов. Еще пара лет практики, и он станет признанным мастером страны. Ты все еще хочешь соревноваться? Скажу честно, у тебя нет ни единой надежды на победу… М-м!?
Посмотрев на Фанчжэна, Цзин Янь осеклась. Глаза монаха, еще недавно смотревшие на нее мягко, вдруг стали абсолютно чистыми и глубокими, словно гладь родниковой воды. В своей лунно-белой рясе, с белоснежной кожей и сияющей лысой головой на фоне искрящегося снега, он словно излучал незримое священное величие!
В стороне Мужчина с блинным лицом продолжал льстить Оуян Хуацзаю, а Цзян Сунъюнь расхваливал его работу перед Сунь Гуаньином. Жители деревни ничего не понимали в искусстве, но, видя, как все принижают Фанчжэна, чувствовали горечь в душе – как ни крути, он был своим! Деревенские принялись яростно препираться с городскими каллиграфами, и шум стоял невообразимый. Никто и не заметил перемен, произошедших с Фанчжэном.
Лишь Обезьяна, Толстяк и У Чанси, не сводивший с монаха глаз, увидели это преображение. Когда взгляд Фанчжэна стал небывало ясным, их сердца учащенно забились. Они ничего не смыслили в иероглифах, но то, как Фанчжэн сейчас себя держал, зажгло в них слабую искорку надежды!
И тут Фанчжэн шевельнулся. Он опустил кисть, обмакнул ее в тушь, которую подготовила Цзин Янь, и вывел первую черту!
В то же мгновение Обезьяне, Толстяку, У Чанси и Цзин Янь показалось, будто с небес ударила молния! Грянул гром, и окружающий мир рассыпался на куски…
Воды Великой реки уходят на восток, смывая вековую пыль и тени героев былого…
Раздался гул…
Пустота взорвалась, и воды Янцзы, хлынув словно с самих небес, пронзили пространство и время. Сквозь грохот речного потока начали проступать очертания великих воинов эпохи Троецарствия!
Старые стены на западе – там, где люди поминают Чжоу-лана у Красной Скалы!
Громады скал пронзают облака, яростный прибой бьет в берег, вздымая тысячи пучков седого снега!
Картина перед глазами снова сменилась: на берегу реки стоял человек в шелковом уборе и с веером из птичьих перьев. Он был полон сил и отваги. Одно его слово, одна улыбка – и в воздухе летели камни, неистовствовали волны, а пена кипела белым снегом!
Сверкнули клинки, показались боевые корабли, в небо взмыли огненные стрелы, окрашивая мир в алые тона, поджигая саму реку…
Рев пламени, боевые кличи, звон оружия и бесконечные тени героев мелькали перед глазами! Четверо зрителей чувствовали, как кровь закипает в жилах, а глаза непроизвольно наливаются багрянцем!
Но в конце концов все эти батальные сцены были поглощены вечным гулом вод Янцзы, обратились в ничто и растворились в реке истории.
Потрясение, горечь и тихая грусть еще долго не покидали их сердца. В душе теснилось столько чувств, что не выразить словами. И над всем этим царило острое чувство утраты, словно все великие таланты мира канули в вечность…
— Амитабха!