Глава 78 «Начало»
Сунь Эргоу тут же вставил свои пять копеек:
— Это самые большие, ровные и чистые столы, какие только удалось найти!
Фанчжэн лишь беспомощно улыбнулся:
— Что ж… Если бедному монаху приспичит писать, он найдет место где угодно. Но столы и впрямь хороши.
— Раз тебе нравятся, значит, берем! — Выкрикнул Сунь Эргоу. — Эй, ты, как тебя там… Тебе подходят? Если подходят – давай скорее. Других все равно не будет.
Оуян Хуацзай даже не взглянул на наглеца. Он похлопал ладонью по столешнице и кивнул Ян Пину и остальным:
— Годится. Благодарю за труды.
Со столами все уладилось. С приходом сельчан стало еще шумнее, но кое-кто остался крайне недоволен. Каллиграфы из Ассоциации чувствовали себя не в своей тарелке. Сунь Эргоу, смекнув, что все эти люди – из лагеря Оуян Хуацзая, тут же принялся демонстрировать свой хулиганский дух. Вместе с другими жителями деревни он начал отпускать едкие шуточки: то сравнивал длину чужих штанин, то обсуждал нелепые прически городских гостей. Несчастных литераторов едва не довели до площадной брани.
Тем временем Ван Югуй, Тань Цзюйго и Цзян Сунъюнь готовили место для состязания. Цай Фан и Цзин Янь устанавливали видеокамеры. Так, в суматохе, посреди ледяной пустыни, начинался этот странный турнир.
Фанчжэн тоже хотел было помочь, но его вежливо отстранили. Как выразился Цзян Сунъюнь: «Мы сами все устроим, так всем будет спокойнее».
Фанчжэн только глаза закатил: «Подумаешь, конкурс каллиграфии! Будто я мошенничать собираюсь».
Он не стал спорить и, пользуясь свободной минутой, просто стоял в стороне.
К нему подошла девчушка и с любопытством принялась его разглядывать:
— Ты и вправду умеешь писать?
Фанчжэн посмотрел на неё и кивнул:
— Амитабха. Благодетельница, бедный монах не умеет писать.
— Э-э… Тогда… зачем ты взялся соревноваться с моим папой? — Оуян Фэнхуа застыла в изумлении.
Фанчжэн не сразу сообразил, что перед ним дочь его соперника. Впрочем, одно дело – спор, другое – личные отношения. Он не стал хмуриться, а лишь безмятежно улыбнулся:
— У бедного монаха почерк слишком уродлив. Мне просто неловко называть это умением писать.
Он говорил это совершенно искренне. Ему довелось видеть истинную «Письменность Будды-Дракона». То было искусство самого Просветленного – мощное, захватывающее дух величие! По сравнению с тем идеалом его собственные иероглифы не краше куска дерьма.
Оуян Фэнхуа, видя такую обезоруживающую честность, поверила ему. Она сокрушенно покачала головой:
— Раз ты так плохо пишешь, зачем же ввязался во всю эту историю с пиаром? Эх… Скажу честно, я в тебя не верю. Мой папа – самый известный каллиграф в городе, он кучу конкурсов выиграл! У него сотни студентов…
Словно из рога изобилия, она принялась расписывать таланты своего отца, а Фанчжэн всё это время стоял рядом и понимающе улыбался.
Победит он или проиграет – Бог весть. Он просто искал повод развлечься, ведь зимними днями в храме было невыносимо скучно. А успех? Победит – хорошо, будет храму слава. Проиграет – тоже не беда. Соперник – маститый мастер, а он – безвестный маленький монах, кто его осудит? А если и станут смеяться – он и не узнает. Не станут же они приходить к его воротам и ругать его?
Оуян Фэнхуа была в самом разгаре своего монолога, когда к ним подошел каллиграф из городской делегации:
— Фэнхуа, не трать на него время. Что может смыслить в искусстве монах из захолустного храма? Если он выиграет, я этот стол съем!
Фанчжэн мазнул взглядом по говорившему. Человек невысокий, заурядной внешности, но пропитанный густым высокомерием. Причем смотрел он свысока не только на Фанчжэна, но и на жителей уезда Сунву. Сразу было видно – натура горделивая, с врожденным талантом провокатора.
Настоятель лишь улыбнулся, ничего не ответив, но слова его запомнил.
— Лян Юйкуань, ты сам это сказал! — Рассмеялась Оуян Фэнхуа. — Смотри, не бери свои слова назад.
— Настоящий мужчина слов на ветер не бросает! — Самоуверенно отрезал Лян Юйкуань и повернулся к монаху. — Слушай, малый, я бы на твоем месте запер ворота и не позорился. Репутация труса – это плохо, но это все же лучше, чем позор сокрушительного поражения.
Даже у глиняного бодхисаттвы лопнет терпение, что уж говорить о молодом человеке в расцвете сил? Фанчжэн мягко проговорил:
— Благодетелю не стоит беспокоиться обо мне. Лучше запаситесь таблетками для пищеварения.
— У меня с желудком все в порядке, зачем они мне? — Не сразу сообразил Лян Юйкуань.
Фанчжэн лишь загадочно улыбнулся. Оуян Фэнхуа, прыснув со смеху, утянула Лян Юйкуаня за собой.
Вскоре приготовления завершились. Цзян Сунъюнь, как глава городской Ассоциации, вполне подходил на роль судьи. Старина Сунь, как почтенный старейшина и глава каллиграфов уезда, также занял судейское кресло.
Остальные замерли в ожидании.
Фанчжэну было все равно, кто будет судить. Толстяк пытался было спорить, но без толку – здесь требовались профессионалы, а другие в тонкостях письма ничего не смыслили.
Вскоре Фанчжэна и Оуян Хуацзая подвели к столам. На них уже была расстелена бумага сюань и разложены все принадлежности.
Со стороны Оуян Хуацзая Цуй Цзинь принялась старательно растирать тушь. Сам мастер стоял, заложив руки за спину, и с гордым видом созерцал небо, словно вокруг него никого не осталось – лишь он и его искусство.
Многие со знанием дела закивали:
— Сразу видно мастера из города. Каждое движение, вся харизма – это нечто исключительное. Настоящее величие, «холод на вершине».
— Ну, про «холод на вершине» – это ты загнул, есть мастера и посильнее господина Оуяна. Но здесь ему уж точно нет равных.
— Хе-хе, погляжу я, останется ли у монаха смелость писать дальше, когда он увидит первый иероглиф господина Оуяна.
— Да он, небось, сдастся, как только мастер первый мазок сделает.
… Люди перешептывались, но делали это достаточно громко, так что и Фанчжэн, и Оуян Хуацзай все слышали. По правилам, каллиграфия требует тишины, но Цзян Сунъюнь даже не шелохнулся, чтобы урезонить толпу. Старина Сунь хмурился, несколько раз порывался что-то сказать, но в итоге промолчал.
Фанчжэн не был профаном и, глядя на это, почувствовал холод в сердце: «Маленькое состязание, а эти люди не способны даже на простую справедливость. С таким духом им никогда не стать мастерами. Неудивительно, что в Хуася нет истинных гениев – их души больны, и это самая страшная болезнь».
Впрочем, на нем это никак не отразилось. Когда нет жажды победы – нет и страха. Он стоял спокойно, ожидая сигнала.
Лунно-белая ряса на его плечах усиливала его внутреннее спокойствие. Его сердце было безмятежным, и сама его харизма разительно отличалась от образа Оуян Хуацзая.
Если каллиграф из города весь так и лучился острым высокомерием, то Фанчжэн воплощал в себе равновесие и мир. Глядя на него, люди невольно успокаивались, ощущая исходящую от него волну искреннего тепла и тишины.