Глава 72 «Договорились»
Поскольку совесть Фанчжэна была чиста и скрывать ему было нечего, Цжин Янь так и не смогла ничего в нем разглядеть. Ей оставалось лишь про себя добавить: «Хоть и молод, а в искусстве обмана на диво искушен!»
Знай Фанчжэн, о чем она думает, он бы наверняка трижды плюнул кровью от такой несправедливости.
У Чанси поспешно шагнул вперед:
— Мастер, так что насчет состязания?
Фанчжэн решительно покачал головой:
— Благодетель, монастырь – обитель покоя, не стоит больше поминать о состязаниях. Если желаете возжечь благовония и поклониться Будде – милости прошу внутрь. Если же дел нет, не смею вас задерживать. — С этими словами он собрался уходить.
— Мастер, постойте! — В отчаянии воскликнул У Чанси, видя, что монах непреклонен. — Речь ведь о человеческой жизни идет!
Фанчжэн нахмурился:
— Что за речи ты ведешь?
У Чанси, почувствовав, что зацепил внимание, тут же заговорил:
— Мастер, дело вот в чем. Когда я был здесь в прошлый раз, мне посчастливилось увидеть, как вы писали на снегу. Это было великолепно, в каждом штрихе чувствовалась рука великого мастера. Я сделал фото, чтобы поделиться этой красотой со всеми. Ведь нет ничего плохого в том, чтобы люди ценили прекрасное, верно?
Фанчжэн кивнул – в этом действительно не было ничего дурного.
— Но вот в чем беда: мне не поверили! — Продолжал У Чанси. — Сказали, что снимки – подделка, что ваше письмо на снегу – ложь, и всё здесь один сплошной обман! Я, У Чанси, журналист с двадцатилетним стажем. О честности моей можно не говорить, она всегда была моим кредом. И теперь эту добрую репутацию, создаваемую десятилетиями, хотят растоптать. Я не стерпел, пошел спорить, а в ответ и меня, и вас обозвали мошенниками! Вы, Мастер, может, и можете проявить смирение, но я – нет!
— Потерять добрую репутацию для меня всё равно что жизни лишиться! — У Чанси почти перешел на крик. — Я журналист, и если мне нет доверия, что у меня останется? Если сегодня я не докажу свою чистоту, то какой смысл мне жить? Проще пойти и найти место, где бы свести счеты с жизнью!
Фанчжэн смотрел на У Чанси, а тот в ответ взирал на него с праведным негодованием.
Монах едва заметно качнул головой:
— Твои слова не лишены логики, благодетель, но до смерти еще далеко.
Обладая способностью видеть беды человека на три дня вперед, Фанчжэн сразу бы понял, если бы У Чанси действительно грозила гибель. Раз никаких видений не возникло, значит, этот человек просто рассыпался в жалобах, пытаясь разжалобить его. Фанчжэн крайне не любил, когда им пытались манипулировать или обманывать, поэтому он просто развернулся, чтобы уйти.
— Мастер, Мастер… не уходите! Клянусь, всё очень серьезно! — У Чанси бросился вперед и мертвой хваткой вцепился в бедро Фанчжэна. — Я поставил на кон миллион юаней! Если проиграю, мне нечем будет платить, и семья пойдет по миру! Вы же не можете оставить меня в беде!
Фанчжэн почувствовал полную беспомощность. С самого утра сначала эти странные журналисты, потом этот наглый негодяй… Неужели нельзя просто провести день в покое? И ведь просят, взывают к милосердию, а хоть бы один благовоние возжег! Как у них только язык поворачивается просить о помощи?
Хотя Фанчжэн и был раздражен, слова о миллионе юаней его задели. Миллион! Это сколько же денег? Он принялся загибать пальцы, пытаясь сосчитать, но быстро сбился. И такие огромные суммы они пускают на азартные игры? Ну и мерзавцы же… Уж если денег так много, лучше бы пожертвовали их монастырю – не видели разве, что бедный монах каждый день ест один пустой рис, даже без солений?
— Амитабха, благодетель, отпусти же меня, — Фанчжэн всё еще пытался отказаться. — Бедный монах не может участвовать в подобном состязании, в этом нет никакого смысла. К чему эти хлопоты?
— Маленький монах, кто сказал, что в этом нет смысла? — В этот момент Цжин Янь сделала шаг вперед.
— И в чем же он, по-твоему? — Спросил Фанчжэн.
— Смысл огромен, — заговорила Цжин Янь, и ее голос зазвучал властно. — Сейчас китайская культура пребывает в упадке, а культурная инвазия извне напирает, словно свирепый волк. Посмотрите на наших детей: они пишут карандашами, шариковыми и чернильными ручками, но разве кто-то из них держит в руках кисть для каллиграфии? Посмотрите на школьные уроки: родной язык теперь ценится меньше иностранного! Посмотрите на имена наших детей – всё больше заимствованных, иностранных имен. Стоит им открыть рот, как в каждое предложение они вставляют английские словечки, лишь бы казаться особенными, выше других. И корень этой болезни общества в том, что наша родная культура почти не освещается, она ускользает от нас, а дети теряют свою сущность, ослепленные чужим блеском. То, что сегодня кажется лишь спором между У Чанси и Оуян Хуацзаем, на самом деле – величайший шанс для нашей культуры!
— Стоит нам запустить грамотный пиар, и мы сможем на примере вашего искусства привлечь внимание всего общества к родному языку и каллиграфии. Разве в этом нет смысла?
— К тому же У Чанси – опытный журналист. А что такое журналист без репутации? Никто! Пустое место!
— И еще, я напомню тебе: когда Оуян Хуацзай обвинил тебя в подделке, У Чанси обивал пороги, пытаясь защитить твое имя. И в итоге Оуян Хуацзай применил связи, и У лишился работы! Сейчас он называет себя журналистом, но на деле он уже никто!
— Разве не стоит принять вызов ради такого человека, ради себя, ради У Чанси и ради культуры всей страны? Разве это бессмысленно? — Слова Цжин Янь лились как из рога изобилия, уверенно и веско.
Фанчжэн обнаружил, что ему совершенно нечего возразить. Он даже школу не окончил, куда ему тягаться в красноречии с талантливой выпускницей? Тем более с журналисткой, чья профессия – владеть словом! К тому же женщина в споре всегда яростнее мужчины. Перед таким напором Фанчжэн готов был поднять белый флаг.
Но и он чувствовал обиду: кто бы не хотел заработать добрую славу? Но Система ведь не позволяет! Рад бы, да сил нет. И кому он может пожаловаться на свою долю?
— Амитабха, — вздохнул монах. — Твои слова полны логики, благодетельница, но состязаться в монастыре и вправду негоже. Прошу вас, разойдитесь с миром.
— Да что ж ты заладил, маленький монах! Какой упрямый! Раз в храме нельзя, так давай спустимся с горы и состязаться будем там! — Выкрикнул Чэнь Цзин.
Лучше бы он промолчал. От этих слов Фанчжэн разгневался еще сильнее. Спуститься? Да он бы и сам рад спуститься! Но ведь нельзя!
Поэтому он лишь покачал головой:
— В этом монастыре только я один, как же я могу оставить его и сойти вниз? Благодетели…
— И спускаться не надо! — Хлопнул себя по лбу У Чанси. — Мастер, если храм не подходит для таких дел, мы можем состязаться на свободном месте за его воротами! Вершина горы велика, отойдем подальше, чтобы не тревожить божеств, и дело с концом!
Фанчжэн опешил. И вправду! В монастыре нельзя, а снаружи – почему бы и нет?
Он тут же мысленно обратился к Системе: «Система, а снаружи состязаться можно?»
[Дзинь! Можно.]
Фанчжэн несказанно обрадовался и кивнул:
— Что ж, раз вы довели речь до такого, я согласен. Но предупреждаю: мои письмена просты и едва ли достойны высокого общества. Если я проиграю или почерк мой окажется дурным, прошу вас, не смейтесь надо мной.
Фанчжэн не был глупцом: по правде говоря, ему не хватало умения судить, насколько хороши его работы. А Оуян Хуацзай, будучи признанным мастером, наверняка обладал огромным талантом. Фанчжэн не хотел давать пустых обещаний, чтобы потом не опозориться – ведь тогда вместо славы он получит лишь насмешки.