Глава 55 «Желание спуститься с горы»
Сбитый с толку словами Пан Вэя, У Хай тоже усомнился в собственном зрении. Хоть в душе и таилось недоумение, возвращаться назад он не пожелал, и оба поспешили уйти.
Тем временем Хань Сяого продрог так, что холод, казалось, сковал сами кости. Губы его посинели, лицо смертельно побледнело, а в глазах застыло отчаяние. Но он не сдавался, до боли стиснув зубы. Перед взором все плыло, и в мареве ему виделись смутные силуэты. Среди них он различил фигуру инкассатора – такую знакомую…
В этот миг на Хань Сяого снизошло озарение. Он вскочил с земли и закричал:
— Мастер, я осознал свою вину! — Вопил он. — Я не должен был убивать! Не должен был убивать того инкассатора!
Прокричав это, Хань Сяого замер, но Фанчжэн никак не отреагировал. Сомнение вновь закралось в душу преступника: неужели он опять ошибся?
А Фанчжэн в это время возился в комнате с печью.
Пфу! Пфу!
— Проклятье, дрова отсырели, никак не разгораются, — бормотал Фанчжэн. Он стоял, выпятив зад, и изо всех сил дул в печь, из которой валил густой черный дым. Если бы не защита лунно-белой рясы, белоснежный монах вмиг превратился бы в трубочиста.
Потратив немало сил, он наконец разжег огонь. Вытянув ноги к пламени, монах почувствовал, как блаженное тепло разливается по телу.
— Эх, без обуви совсем неуютно… Бедность – не радость. Единственный зонт и тот порвался, а не то прикрылся бы от дождя, и туфли не промокли бы так быстро, — сокрушался Фанчжэн.
В этот момент в комнату, виляя хвостом, вбежал Одинокий Волк и издал несколько негромких звуков.
— Что? Сказал, что раскаивается в убийстве? — Фанчжэн оживился. — Доброе дитя, наконец-то прозрел! Пошли, выпустим его.
Он торопливо поднялся и направился к выходу. Фанчжэн опасался, что если медлить, Хань Сяого может замерзнуть насмерть, и тогда грех ляжет на душу самого монаха. Именно поэтому он приказал Одинокому Волку караулить снаружи: если бы преступнику стало совсем плохо, волк должен был привести его внутрь.
Стоило Фанчжэну подойти к дверям, как он услышал обессиленный голос Хань Сяого:
— Мастер, я всё понял! Я согрешил! Не надо было убивать… Не надо было трогать того парня и подаваться в эту чушь собачью, в наёмники… Слишком много жизней на моих руках, по локоть я в крови. Я заслужил смерть! Да, я должен подохнуть! Но только не сейчас, мне нельзя умирать прямо сейчас…
Скрип!
Ворота распахнулись. Хань Сяого, который всё это время опирался на створку, потерял опору и повалился навзничь.
Фанчжэн опустил взгляд. Взор Хань Сяого уже начал туманиться.
А несчастному в этом мареве явился монах, окутанный сиянием света Будды. Величественный и священный образ возник перед глазами, и в тот же миг Хань Сяого понял: спасен! Лик божественного монаха в белых одеждах навсегда запечатлелся в его израненной душе.
Фанчжэн перенес Хань Сяого в комнату на заднем дворе. В печи ярко пылал огонь. Монах стянул с гостя промокшую одежду и повесил сушиться, а затем окатил его заранее согретой горячей водой, смывая грязь. В завершение он укутал его в свое единственное ватное одеяло.
Наконец Хань Сяого пришел в себя. Увидев печь, теплое одеяло, а рядом миску воды и кусок хлеба, он не выдержал и разрыдался.
Бух!
Он рухнул перед Фанчжэном на колени и принялся отвешивать поклоны:
— Благодарю за спасение моей жизни, Мастер! Спасибо вам!
Фанчжэн спокойно принял благодарность, хотя в душе его теснились сложные чувства. Изначально он лишь хотел попытаться наставить Хань Сяого на путь истинный, чтобы тот отбросил нож мясника и стал на путь просветления. Но чем дальше заходило дело, тем труднее ему было воспринимать это просто как задание. Человечность познается сердцем.
В конце концов, когда Хань Сяого был без сознания, Фанчжэн просто сделал то, что считал правильным. А сможет ли этот человек одуматься, стало уже не столь важно.
И всё же искренний поклон Хань Сяого наполнил сердце монаха гордостью и удовлетворением.
«Вот она, радость помощи ближнему. Счастье Мастера – это не просто деньги, это куда приятнее…» – бормотал Фанчжэн про себя.
Он произнес вслух:
— Амитабха. Спасти чью-то жизнь – всё равно что построить семиуровневую пагоду. Бедный монах лишь сделал то, что должно. Встаньте, благодетель.
Хань Сяого поднялся, но на стул садиться не посмел. Вместо этого он почтительно предложил его Фанчжэну. Он заметил, что в комнате был всего один стул…
Сказать по правде, в Храме Фанчжэна мебели почти не было. Обычно, находясь во дворе, он использовал вместо табуретов камни. Подобные предметы здесь были большой редкостью, а кресло и вовсе считалось предметом роскоши, которого здесь отродясь не видели.
Фанчжэн не стал церемониться. Пока Хань Сяого был в обмороке, кан еще не успел прогреться, поэтому он усадил гостя у печи. Укутанный в одеяло преступник нуждался в поддержке, чтобы не свалиться на пол.
Теперь, когда Хань Сяого пришел в себя, Фанчжэн со спокойной совестью занял стул.
— Попей воды, поешь, — монах указал на подношение. Вода была из буддийского чана, а еда – обычная рисовая каша. Однако, сваренная на Бездонной Чистой Воде, она благоухала куда заманчивее любого изысканного блюда.
Хань Сяого, измученный голодом, коротко поблагодарил и принялся жадно поглощать кашу. Опорожнив миску дочиста, он выдохнул, что это был самый вкусный рис в его жизни.
Фанчжэну очень хотелось ответить: «Ты чертовски прав!»
Но это прозвучало бы слишком как выпендривательство, и он сдержался.
Когда Хань Сяого закончил трапезу, Фанчжэн спросил:
— Теперь, когда ты осознал свои грехи, что планируешь делать дальше? Снова бежать? Скроешься в глуши гор, чтобы никогда не выходить к людям?
Хань Сяого на мгновение задумался, а затем покачал семьей:
— Мастер, не буду лукавить, завтра я должен уйти. Я не пойду на задний склон горы. Рассчитываю на то, что они бросят все силы на поиски именно там, а я тем временем воспользуюсь моментом и вернусь в город. Я обработал свое тело специальным составом, перебивающим запах, так что даже ищейки им не помогут. Нужно лишь переждать пару дней их облавы. Я только не ожидал, что они перекроют спуск с горы…
— Если горная дорога перекрыта полицией, как же ты пройдешь? — Фанчжэну это пришлось не по душе. Этот грешник всё еще помышлял о бегстве! Неужели он не может просто одуматься, пока не поздно?
Хань Сяого горько усмехнулся:
— Даже если перекрыта, я обязан спуститься. Прорвусь силой! Выйду на рассвете…
Фанчжэн промолчал. Он раздумывал, не стоит ли отвесить этому упрямцу пощечину, чтобы тот отключился, а затем выдать его У Хаю для заслуги.
Хань Сяого не ведал о помыслах монаха. Видя его молчание и нахмуренные брови, он решил, что расстроил Мастера своим поведением. На сердце стало тяжело, и он заговорил:
— Мастер, у меня есть веская причина. Поймите, я просто обязан спуститься.
Фанчжэн поднял голову и вопросительно взглянул на собеседника, не проронив ни слова, словно ожидая продолжения.
Хань Сяого тяжело вздохнул:
— Мастер, я много лет был наёмником. Поверьте, я давно сыт по горло этой жизнью, вечными убийствами и кровью. Я мечтал о тихом покое, но небо не оставило мне выбора. Полгода назад у моей дочери обнаружили опухоль мозга. Ей всего три года! Три, понимаете? Вы не представляете, как она прекрасна, когда улыбается… словно маленький ангел. Такая чистая, такая красивая. Но… врачи сказали, что она не жилец. Чтобы хоть как-то продлить её дни, нужны лекарства, цена которых нам не под силу.