Глава 342 «Хочется спуститься с горы»
Фанчжэн кивнул:
— Вот оно как… Амитабха. Благодарю тебя, благодетель, за объяснение. Ступай с миром.
С этими словами монах развернулся и ушел в Буддийский зал.
Цао Цань стоял как вкопанный. Что этот монах имел в виду? Неужели он разгадал его помыслы? Цао Цань нахмурился, перебирая в голове всё, что могло его выдать, но, убедившись, что ни с кем не делился планами, поспешил уйти вместе с дочерью.
По дороге Сюэке наивно спросила:
— Папа, раз уточка умерла, то и селезню пришлось умереть, это так грустно. Будь я той уточкой, я бы очень хотела, чтобы он жил и радовался.
Цао Цань на мгновение запнулся и тихо спросил:
— А если бы смерть селезня могла спасти уточку?
— Нет… Уточка умрет – селезень будет горевать и погибнет. Но если селезня не станет, уточка тоже будет плакать и не выживет без него… — Сюэке крепче прижала к себе игрушечного кролика.
Цао Цань промолчал. Спустившись с горы, он завел мотоцикл и поехал домой, но мысли его постоянно витали где-то далеко.
В то же время Фанчжэн тоже пребывал в задумчивости. Сегодня, открыв Небесное Око, он увидел нечто такое, чего видеть совсем не хотелось.
— Ох, Амитабха, — монах молитвенно сложил ладони.
Вернувшись в деревню, Цао Цань даже не зашел в дом. Высадив Сюэке, он тут же умчался на работу. Он не заметил, что дочка не пошла в избу, а, прихватив корзинку, тихонько шмыгнула в другую сторону.
Весь день Цао Цань работал на износ, но в голове набатом звучали подслушанные слухи, которые то и дело сменялись вопросом монаха и ответом дочери. Эти мысли переплетались, повергая его в смятение.
Когда он вернулся домой, то застал Ли Сян в слезах.
Сердце его екнуло. Он подбежал к жене:
— Что случилось?
Не дожидаясь ответа, он бросился было в комнату.
— Не входи, она только заснула, — окликнула его Ли Сян.
Цао Цань выдохнул, присел рядом и привычно пробормотал:
— Не плачь. Всё наладится.
— Да я не о том… Посмотри на это, — она указала на корзинку с грибами. Чего там только не было: и обычные грибы, и пестрые, явно ядовитые.
Цао Цань нахмурился:
— Это ты набрала? Тут же отрава одна. Да и обычные грибы сейчас за гроши не продашь.
— Нет, это Сюэке принесла, — всхлипнула Ли Сян.
Цао Цань замер. После долгого молчания он лишь выдавил:
— Глупая девчонка…
— Она пришла совсем без сил, я велела ей ложиться на кан, — добавила жена.
Ночью Цао Цань присел рядом со спящей дочерью и, когда та приоткрыла глаза, мягко спросил:
— Сюэке, зачем же ты за грибами пошла?
— Папа каждый день ест одни лепешки, я хотела приготовить тебе что-нибудь вкусное. Ты же раньше так любил грибы… А потом стал работать целыми днями, и времени собирать их совсем не осталось, — девочка улыбалась так сладко, что у Цао Цаня защемило в груди. Ему было и радостно, и невыносимо больно. Но он продолжал улыбаться в ответ.
Ли Сян отвернулась, закусив губу, чтобы не разрыдаться.
— Папа, мама, я уже большая! Сегодня я ушла далеко-далеко в горы и принесла много грибов. Вот подрасту еще немного, пойду в школу. Дяди и тети говорят, что если учиться, то можно найти хорошую работу, покупать красивую одежду и вкусную еду. Я тогда вам столько всего куплю… — Сюэке весело размахивала ручонками, а ее глаза превратились в полумесяцы. А ее кролик с оторванным ухом сиротливо лежал рядом.
Глядя на свою не по годам смышленую дочь, Цао Цань наконец принял окончательное решение. Чего бы это ни стоило…
На рассвете следующего дня Фанчжэн потянулся, прибрал в Буддийском зале и принялся за завтрак.
Обезьяна уже успел отпереть ворота монастыря, но за ними никого не оказалось. За едой ученик полюбопытствовал:
— Мастер, а почему вчерашние благодетели не пришли?
Фанчжэн безмятежно отозвался:
— Пришли – так пришли, не пришли – так не пришли. К чему эта обязательность?
Обезьяна озадаченно почесал в затылке:
— Но ведь они всегда приходили на рассвете.
Красный Младенец, который был куда сообразительнее, прищурился:
— Мастер, а вдруг что стряслось? Может, спустимся с горы?
Фанчжэн с улыбкой спросил:
— И зачем же нам спускаться?
— Людей спасать! Если у них беда, разве мы, как истинные последователи Будды, не должны прийти на помощь? — Красный Младенец говорил убедительно, но что у него было на уме – знал только он сам.
Одинокий Волк пренебрежительно фыркнул:
— Младший брат, тебе бы лишь бы погулять. Посмотри на себя: вызываешь дождь каждый вечер так, что днем лапы еле волочишь. Откуда силы возьмутся? Мастер, посмотрите лучше на меня.
Красный Младенец вспыхнул. Конечно, он притворялся уставшим, но на то и нужен талант! Монастырь, конечно, хорош, но на этом малом участке земли со временем становится скучно. Раз уж выпал шанс выбраться наружу, надо бороться до конца. Он умоляюще уставился на Фанчжэна, ожидая решения.
Монах произнес:
— Я уже говорил, что во всем должен быть порядок. В первый раз я брал с собой Цзинсиня, во второй, из-за особых обстоятельств, тоже его. А теперь настала третья очередь.
Одинокий Волк, Белка, Обезьяна и Красный Младенец вытянули шеи, затаив дыхание.
Фанчжэн отложил палочки:
— Я решил взять Обезьяну.
— Ай-я, ой-ой-ой! Голова закружилась, боюсь, вечером дождя не будет, — Красный Младенец тут же схватился за голову, изображая дохлую собаку.
Обезьяна испугался. Хоть Красный Младенец и был той еще подставой, но без него запасы подземных вод не пополнить. Если он забросит работу, быть беде. Обезьяна хотел было что-то возразить, но Фанчжэн опередил его:
— Цзинсинь, раз у тебя голова болит – иди отдыхай. А у меня как раз сегодня проснулось желание почитать сутры. Думаю, часа три для разминки будет в самый раз.
Красный Младенец мгновенно выпрямился и деловито откашлялся:
— Мастер, ради жителей деревни, ради вселенской справедливости, ради… ради… — слова закончились, и он просто выпалил:
— В общем, я в порядке! Сдюжу!
— Значит, дождь будет? — Уточнил Фанчжэн.
— Конечно! Обязательно!
— М-м, неплохо освоил местный говор. Ладно, ешьте.
Закончив трапезу, Фанчжэн взял Обезьяну и начал спуск.
Оказавшись внизу, монах направился прямиком к выходу из деревни. О том, где живет Цао Цань, он догадывался: в памяти того мелькало немало приметных мест, особенно шахта. В уезде Сунву была лишь одна такая гора, так что вычислить дом Цао Цаня не составило труда.
Выйдя за околицу, Фанчжэн прибавил шагу, а затем и вовсе побежал. Транспорта не было, оставалось полагаться только на свои ноги.
Обезьяна едва поспевал за ним, всем своим видом показывая, какой он несчастный. Знай он заранее, что придется бежать сломя голову, ни за что бы не согласился спускаться. Поскольку было еще рано, на дорогах не было ни души, ни попутки – только человек и обезьяна, молча бегущие вперед.