Глава 283 «Вот оно как»
Когда женщина в инвалидной коляске услышала, как ее ребенок шепчет такие слова в трубку, слезы мгновенно брызнули из ее глаз. Она из последних сил отвернулась к окну, позволяя соленому потоку вольно катиться по щекам… Женщина лишь крепче сжала губы и впилась пальцами в подлокотники кресла. Ей хотелось плакать, по-настоящему, во весь голос! Но она не могла… Она знала: ей ни за что нельзя показывать слабость перед ребенком. Да и перед всем миром тоже. Стоит ей хоть раз проявить малодушие, признать поражение или опустить руки – и она больше никогда не найдет в себе мужества подняться.
Слушая лепет малыша, Фанчжэн почувствовал, как в груди защемило. В детстве он и сам говорил нечто подобное. Монастырь Одного Пальца тогда прозябал в нищете, а из-за того, что он был монахом, Фанчжэн почти не видел мяса. Но однажды, когда он заболел и лежал в доме Тан Цзюйго, тот тайком скормил ему кусочек. Даже сейчас Фанчжэн мог отчетливо вспомнить тот манящий аромат. Позже он стал донимать Мастера Дзэн Один Палец просьбами о мясе, за что и получил хорошую взбучку. Однако потом Фанчжэн увидел, как Мастер в одиночестве плачет на заднем дворе… С тех пор он больше ни разу не заикался о мясном.
Что же касается настоящего времени, то теперь за Фанчжэном приглядывала Система. Ну и, честно говоря, он был просто беден! А те длинные рассуждения о праведности, которыми он поучал Красного Младенца, служили лишь для того, чтобы заткнуть им рты. Если бы каждый из них начал требовать мясо, на что бы они жили? Даже если он продаст себя целиком, на такие обеды денег не хватит. Ситуация в семье этого ребенка, скорее всего, была похожей.
Фанчжэн глубоко вздохнул и негромко спросил:
— Малыш, а ты знаешь, откуда берется мясо?
— Не знаю, — со всей серьезностью ответил тот.
— Ты видел цыплят, утят или собачек? — Продолжал Фанчжэн.
— Видел, конечно! Они такие миленькие, — отозвался ребенок.
Фанчжэн мягко проговорил:
— Мясо – это то, что отрезают от них. Как ты думаешь, если отрезать от них кусочек, им будет больно?
— Больно… — прошептал малыш.
— Вот видишь. Тебе ведь не хочется, чтобы им было больно?
— Я… я… — малыш запнулся. — Больше не буду есть мясо.
У Фанчжэна снова заныло сердце.
— Неужели мама всегда кормит тебя только капустой? — Спросил он.
— Да, — радостно затараторил ребенок. — Мама каждое утро ходит на утренний рынок и берет меня с собой. Там много добрых дядей и тетей, которые торгуют овощами. Они обрывают лишние листья, бросают их на землю и разрешают нам брать сколько угодно. Они такие хорошие!
Фанчжэн снова замолчал. Он понимал, что дело вовсе не в доброте торговцев. Монах и сам не раз видел такое, особенно на Северо-Востоке перед зимой, когда люди запасаются овощами. Продавцы привозят целые грузовики белокочанной капусты, и покупатели, выбирая кочаны, обрывают верхние – подвядшие, грязные или подпорченные – листья, бросая их в общую кучу. Эти отходы никому не нужны. И именно их, скорее всего, и собирали мать с ребенком!
Фанчжэн осознал, в насколько отчаянном положении оказались эти двое. Но если у них нет денег, как они оплачивают больницу?
В этот момент послышался женский голос:
— Малыш, уже поздно, пора спать. Завтра еще поговоришь с папой, а сейчас мама скажет ему пару слов, хорошо?
— Хорошо, на, мамочка. Я сегодня такой счастливый! У меня есть папа, я не какой-нибудь там брошенный ребенок, ха-ха… — С этими радостными словами малыш передал трубку женщине.
Но та не стала разговаривать с Фанчжэном – она просто повесила трубку. Слушая короткие гудки, монах вздохнул. На душе было скверно. Ему всегда казалось, что его жизнь полна лишений, но теперь он видел: у него есть кристальный рис и Бездонная Чистая Вода, над головой – крыша собственного храма, а на плечах – лунно-белая ряса, в которой не холодно зимой и не жарко летом. Мирские страдания, по сути, обходили его стороной.
Но были те, кто погряз в этой мирской суете, изнывая от бесконечной боли, которой не видно конца…
Сам не зная почему, Фанчжэн вернулся в Буддийский зал. На этот раз он читал не «Алмазную Сутру» и не «Лотосовую Сутру» – из его уст лились слова «Сутры основных обетов бодхисаттвы Кшитигарбхи».
Ночь прошла спокойно. Луна зашла, солнце взошло, и начался новый день.
Обезьяна подметал двор, Фанчжэн прибирался в Буддийском зале, Красный Младенец готовил еду, Белка грыз закуски, а Одинокий Волк таскал дрова из леса. Все шло своим чередом, и лишь одно отличало это утро: в храме курились три новые благовонные палочки. Их зажгли рабочие. Горная дорога была окончательно достроена, и строительная бригада уходила. Лю Тао забежал напоследок, поставил благовоние, оставил две сотни юаней пожертвования и, отвесив Фанчжэну несколько низких поклонов, удалился.
С уходом рабочих на Горе Одного Пальца снова воцарилась тишина. Фанчжэн позавтракал, вышел из ворот монастыря и, любуясь новенькими каменными ступенями, провел рукой по перилам. На душе было благостно. Он тихо пробормотал:
— Говорят, хочешь разбогатеть – построй дорогу. Дорога есть, а где же богатство?
В этот миг зазвонил мобильный телефон. Фанчжэн взглянул на экран – это снова был тот ребенок. До сих пор монах даже не знал его имени – спрашивать было неудобно, ведь если отец не знает, как зовут сына, подвох раскроется в мгновение ока!
Приняв вызов, Фанчжэн не успел вымолвить и слова, как услышал усталый женский голос, исполненный глубокого раскаяния:
— Простите меня.
Фанчжэн был изумлен:
— Амитабха. О чем вы, благодетельница?
— Так вы Мастер… Простите, мой ребенок доставил вам столько хлопот за это время. И спасибо за ту радость, которую вы подарили ему вчера вечером, — в голосе женщины звучало безграничное утомление.
Фанчжэн ответил:
— Амитабха. Не стоит благодарности. Ваш сын – замечательный ребенок, и бедный монах лишь хотел немного подбодрить его. — Затем он с любопытством спросил:
— Благодетельница, могу я узнать, почему все сложилось именно так?
— Эх… Малыш такой упрямый, я просто не знала, что делать. Его отец был полицейским по борьбе с наркотиками. Несколько лет назад он погиб во время задержания. Он был гордостью сына, его опорой, его небом… Я боялась, что, узнав правду, ребенок не выдержит. Поэтому я так ничего ему и не сказала. Недавно он заболел – ничего серьезного, но он наотрез отказался пить лекарства, пока не увидит папу. Мне пришлось солгать, что у папы много работы, что он защищает родину и не может приехать.
— …Но мальчик не унимался, он хотел хотя бы услышать голос отца.
— …У меня не было выхода. Дел было невпроворот, и я просто назвала ему первый пришедший в голову номер, лишь бы он начал принимать лекарства. Кто же знал, что он втайне от меня возьмет мой мобильный телефон и позвонит… — На этих словах женщина всхлипнула. Взвалив на себя заботу о доме ради памяти мужа и будущего сына, она вынуждена была лгать. Ей приходилось подставлять свои худые плечи под непосильную ношу, и эта тяжесть была не столько физической, сколько душевной болью.
— Мастер, простите. Я и представить не могла, что все зайдет так далеко, — проговорила женщина.
Фанчжэн вздохнул:
— Благодетельница, ничего страшного. Бедному монаху и самому полюбился этот славный малыш. Если в будущем понадобится, я в любое время готов притвориться его папой…
Женщина опешила, а затем тихо ответила:
— Спасибо. Сейчас он спит, но… если можно, не могли бы вы поговорить с ним вечером? Как раз когда придет время пить лекарство.
Фанчжэн улыбнулся:
— Амитабха, разумеется. Однако, благодетельница, неужели вы намерены скрывать правду вечно? Ребенок будет расти день ото дня. Ложь остается ложью, и даже у лжи во спасение настает час разоблачения.