Глава 241 «Завтра продолжим»
Ли Хаопэн хотел было что-то сказать, но внезапно осознал, что не может вымолвить ни слова.
— Сын, ну что ты, деньги-то уже потрачены, разве мать может тебя за это винить? — Лю Дайфэнь заметно встревожилась. — Что ж ты молчишь? Зачем это всё?
— Все в порядке, — вдруг произнес Ли Хаопэн. — С завтрашнего дня я буду ходить подметать улицы вместе с тобой. — Как только эти слова сорвались с губ, юноша в душе истошно закричал: «Я не пойду! Рано вставать – это мука, я не хочу так рано вставать и не хочу подметать улицы! На улице такой холод, я ни за что не пойду! Ты, мерзавец, демон!»
Услышав это, Лю Дайфэнь замерла на месте. Она посмотрела на сына, поджала губы и, едва сдерживая слезы, кивнула. Дрожащим от волнения голосом она проговорила:
— Еда в кастрюле, положи себе и поешь.
Ли Хаопэн прошел на кухню и открыл крышку. Внутри была тарелка обжаренной зелени – остатки ужина. Вспомнив о соленьях в миске матери, Ли Хаопэн в глубине души оцепенел: в доме была нормальная еда, но…
— Мама, почему ты не ешь овощи? — Обернулся он и увидел, как Лю Дайфэнь с поникшими плечами торопливо что-то смахивает с лица.
— По утрам не хочется ничего жирного, — обернувшись, улыбнулась женщина, — с соленьями рис лучше идет. А ты ешь скорее, на меня не оглядывайся.
С этими словами Лю Дайфэнь присела на табурет и принялась жадно есть. У Ли Хаопэна защемило сердце, ему нестерпимо хотелось разрыдаться, но тело не слушалось – ни одна слезинка не выкатилась из глаз. К тому же его преследовала мысль: если он выйдет подметать улицы и его увидят одноклассники или знакомые, как он потом в школу-то пойдет?
От этих мыслей у него заныло в груди, и он без умолку твердил про себя: «Проклятый монах, я знаю, что это ты! Неужели ты не можешь меня оставить в покое? Подумаешь, несколько десятков тысяч юаней! Я же всё верну потом, честное слово!»
Однако на все его вопли Фанчжэн не проронил ни слова. Но еще невыносимее для Ли Хаопэна стало то, что его тело принялось за еду, напрочь игнорируя овощи! Он ел пустой белый рис вприкуску с жалкими соленьями, и этот вкус он ощущал пугающе отчетливо, словно все его чувства обострились до предела.
«Проклятый монах, ты что творишь?! Разве это человеческая еда? Это же гадость! Я хочу овощей! Пусть они тоже не очень, но всяко лучше этих солений с сухим рисом!», – продолжал реветь в сознании Ли Хаопэн.
Но Фанчжэн оставался безучастен, заставляя тело парня методично доедать всё до последней крошки.
Когда с трапезой было покончено, голос Фанчжэна впервые прозвучал в голове Ли Хаопэна:
— Говоришь, не человеческая еда? Но твоя мать ест это каждый день. Говоришь, овощи невкусные? Но она сберегла их именно для тебя. Ах ты, неблагодарный мальчишка… С сегодняшнего дня ты будешь есть только белый рис с соленьями. Будешь и дальше вопить – лишу и риса, останутся одни соленья!
Если на первые слова монаха Ли Хаопэн еще пытался возражать, то после прямой угрозы он мгновенно заткнулся. На одном рисе еще можно прожить, но на одних соленьях долго не протянешь!
Лю Дайфэнь ела быстро, в пару глотков закончив завтрак. Прибирая посуду, она заметила, что зелень осталась нетронутой, и с легким упреком спросила:
— Почему же ты овощи не ел?
Фанчжэн, управляя телом Ли Хаопэна, ответил:
— Ты не ешь, и я не буду. С соленьями тоже неплохо.
— Глупыш, ты же еще растешь! — Пожурила его мать.
Но как бы она ни настаивала, под контролем Фанчжэна сын лишь твердо качал головой. Лю Дайфэнь оставалось только сдаться. Она перевела тему:
— Я на работу, а ты приляг еще, поспи. Только отдохнув как следует, можно за учебу браться.
«Проклятый монах, слышал? Мама велела мне спать! Слышишь, мерзавец, пусти меня обратно в постель! Я не хочу подметать улицы!», – тут же взвыл внутри Ли Хаопэн.
Однако его губы четко произнесли:
— Я пойду с тобой!
— Куда ты собрался? Начало весны, холод собачий, сиди дома, — отрезала Лю Дайфэнь.
Но воля Фанчжэна была непреклонна, и Ли Хаопэн упрямо последовал за матерью. Лю Дайфэнь лишь беспомощно вздохнула – время поджимало, а опаздывать было никак нельзя. Ей оставалось только смириться, рассудив про себя: «Стоит ему выйти на мороз, сразу захочет вернуться обратно».
Едва они переступили порог, как ледяной весенний ветер забрался под воротник, и юноша задрожал всем телом. «Холодно! В такой мороз на улицу? Я хочу домой! Ты, урод, отпусти мое тело, дай мне вернуться!», – закричал он в мыслях.
— Перед восходом солнца наступает самый холодный час, — раздался голос Фанчжэна. — Но твоя мать каждое утро выходит на этот холод, чтобы заработать тебе на учебу, еду и одежду. Бедный монах предупреждал: отныне ты каждый день будешь подметать улицы вместе с ней. Можешь возмущаться, но за каждый твой крик я добавлю к твоему сроку один день! За два крика – два дня. А если бедный монах совсем расстроится, то не побрезгует искупать тебя в ледяной воде Сунгари, чтобы ты немного пришел в себя.
Ли Хаопэн вздрогнул от ужаса. Прыгнуть в Сунгари в такой холод? Это не «прийти в себя», это превратиться в кусок льда! Он тут же прекратил свои вопли, но всё же буркнул про себя: «Я маме пожалуюсь».
Фанчжэн невольно улыбнулся – всё-таки он еще ребенок: чуть что, сразу ищет защиты у родителей.
Ли Хаопэн чувствовал, как от холодного ветра немеет кончик носа. Он взглянул на мать, которая тоже зябко поежилась, но вместо того чтобы укутаться посильнее, она обернулась и первым делом поправила его шарф, затягивая его поплотнее. В этот миг Ли Хаопэн ощутил, как внутри что-то дрогнуло, в горле встал комок.
Всю дорогу они молчали. Ли Хаопэн шел следом за матерью, помогая ей забирать тележку и метлы. Когда они вышли на участок, Лю Дайфэнь принялась за работу, а юноша поначалу просто стоял рядом. Спустя некоторое время он взял запасную метлу и начал подметать. Метла была из бамбука, который за ночь промерз насквозь – руки леденели мгновенно, и через несколько взмахов пальцы потеряли чувствительность. Вместе с утренним туманом улица погрузилась в марево, но взгляд Ли Хаопэна был прикован только к силуэту Лю Дайфэнь…
В душе он ни на секунду не переставал жаловаться на холод, усталость и дискомфорт, умоляя вернуть его домой… Но Фанчжэн просто не обращал на него внимания.
Так прошел первый день. Наступила ночь.
— Завтра продолжим, — внезапно прозвучал голос монаха в голове у юноши.
— Нет! Больше никакой уборки! Это не человеческая работа! — Ярился Ли Хаопэн.
Однако Фанчжэн ему не ответил.
Ли Хаопэн хотел было пойти и всё рассказать матери, но обнаружил, что не может пошевелиться. Впав в отчаяние, он уснул.
Утром второго дня он продолжал истошно вопить про себя: «Не пойду! Больше не пойду!»
Но тело покорно последовало за матерью.
В тот день пошел мелкий весенний дождь, и стало еще холоднее. Пронизывающая сырость добиралась до самых костей, так что даже на первом уроке в школе Ли Хаопэна всё еще бил озноб. И всё же, глядя в окно на не прекращающийся дождь, он думал о матери, которая сейчас была там, на улице.