Глава 118 «Китайский Новый год»
На гору поднялось больше трехсот человек, но многие пришли семьями, так что подписать предстояло чуть больше сотни комплектов.
Фанчжэн писал, а Ван Югуй переворачивал листы. Однако вскоре староста деревни заметил, что попросту не поспевает за скоростью монаха. Оуян Фэнхуа поспешила на помощь: пока один быстро перекладывал исписанные страницы, вторая заранее готовила красную бумагу, раскладывая ее перед Фанчжэном. Тот переходил от одного листа к другому, работая с явным упоением.
Вскоре все сто с лишним комплектов были готовы.
Жители деревни и члены Ассоциации каллиграфии, глядя на листы в своих руках, расплывались в улыбках. Столь искусное письмо – редчайшая удача, которую не встретишь и раз в жизни; каждый чувствовал, что ему несказанно повезло.
Фанчжэн и сам ощущал небывалый подъем – на душе было легко и свободно.
«Все-таки писать нужно только при помощи письменных принадлежностей, – подумал он. – …Когда выводишь знаки на снегу, чего-то не хватает».
Закончив с парными надписями, гости начали весело прощаться. Близился полдень, и всем пора было возвращаться домой, чтобы готовить праздничный обед.
Фанчжэн проводил людей, но, обернувшись, заметил, что уходить торопились не все.
У ворот, стройная и неподвижная, стояла Оуян Фэнхуа и пристально смотрела на него. Монах подошел ближе.
— Амитабха, — произнес Фанчжэн. — У благодетельницы остались вопросы?
— Мастер, тут такое дело… — начала Оуян Фэнхуа. — Папа просил передать: если вы решите расширять храм, наша семья готова во всем помочь.
Фанчжэн изумился – он не ожидал столь приятного сюрприза. Тем не менее он сохранил на лице мягкую улыбку и, сложив ладони, ответил:
— Благодарю за добрые намерения.
— Ну вот, с папиными делами закончили. Теперь о моих, — девушка хитро прищурилась и улыбнулась. — Мастер, я бы хотела учиться у вас каллиграфии. Скажите… это возможно?
Фанчжэн лишился дара речи. Как и следовало ожидать, бесплатных обедов не бывает, и помощь в расширении храма шла с определенным условием… Пусть даже оно и не было чрезмерным.
Тем не менее монах ответил отказом:
— Благодетельница, я лишь бедный монах, как я могу учить вас? К тому же буддийская школа – не место для близкого общения мужчины и женщины. Если у вас больше нет дел, прошу вас, спускайтесь с горы.
Была ли Оуян Фэнхуа красивой? Фанчжэн ответил бы утвердительно: живая, яркая, прекрасная. Но чем красивее она была, тем тверже он стоял на своем. Видеть и не иметь возможности прикоснуться – вот истинное страдание! Он не хотел обрекать себя на подобные муки. Более того, храм и впрямь не подходил для проживания женщин. Он здесь совсем один, и лишние слухи ему ни к чему.
Оуян Фэнхуа не ожидала, что отказ будет настолько решительным. Фанчжэн просто развернулся и пошел прочь, даже не оглянувшись. Она встревожилась и крикнула вслед:
— Мастер, я могу жить у подножия! Буду подниматься каждый день для учебы, идет? Обещаю, я ни за что не потревожу вашу практику!
Фанчжэн лишь отмахнулся, оставаясь равнодушным. Шутка ли – она даже не поняла истинной причины отказа, как он мог принять ее в ученицы?
Ворота закрылись. Оуян Фэнхуа, надувшись, долго стояла снаружи, надеясь, что он передумает. Наконец, убедившись, что мастер Фанчжэн тверд в своем решении, она топнула ногой и начала спускаться с горы.
Она и не подозревала, что монах никуда не ушел: он притаился у самых ворот, вслушиваясь в звуки снаружи.
Когда шаги затихли вдали, Фанчжэн высунул голову над стеной. Глядя на удаляющийся хрупкий силуэт Оуян Фэнхуа, он слегка покачал головой и негромко произнес:
— Амитабха. Благие дела, благие дела… А моя выдержка не так уж плоха.
Усмехнувшись, Фанчжэн вернулся к своим делам. Мысли о девушке его больше не беспокоили. Отношения между мужчиной и женщиной? Сейчас его это совершенно не волновало.
Тем временем в уезде Сунву каллиграфы, едва вернувшись, сразу отправились в мастерские по оформлению. Они заказали достойные рамы для надписей Фанчжэна и развесили их на дверях внутренних комнат.
— Старик, ты где раздобыл такой антиквариат? — Со смехом спросила Ло Пин, жена Сунь Гуаньина, заметив, как муж возится с двумя свитками. — Тебя часом не надули?
— Какой еще антиквариат? Я сегодня сам ходил за этими строками. Посмотри, какое письмо! На него можно смотреть вечно, — довольно ответил Сунь Гуаньин, любуясь надписью на двери.
— Сегодня достал? Ты – и просил у кого-то каллиграфию? — Ло Пин зашла в кабинет, чтобы присмотреться получше. — Вот уж диво дивное. Ты же всегда считал себя великим мастером и думал, что твои иероглифы – лучшие в мире. Неужто характер сменил?
Она взглянула на текст и невольно воскликнула:
— Ой, старик, как же красиво! Просто смотришь – и на душе спокойнее становится. Будто в самих буквах Будда живет… Ты что, в храме это взял?
Сунь Гуаньин рассмеялся:
— Молодец! Сразу признала руку высокочтимого монаха. Вижу, культурный уровень у тебя подрос.
Он продолжал отшучиваться, но в глубине души был потрясен. Обычно почерк может многое поведать об авторе, но то, что даже несведущий человек почувствовал скрытую в знаках глубину – это было нечто из ряда вон выходящее.
Задумавшись об этом, Сунь Гуаньин кое-что решил для себя. Возможно, в следующем году…
Похожие сцены разыгрывались и в домах других каллиграфов. Каждый дорожил этими листами как настоящим сокровищем. Разумеется, это привлекало внимание: гости и родственники, видевшие надписи, рассыпались в похвалах, что немало льстило хозяевам. В то же время все они преисполнились глубокого уважения к Фанчжэну. Если ему нет и двадцати, а он уже достиг таких высот, то чего же он добьется со временем?
«В нашем уезде Сунву рождается великий мастер!», – такова была общая мысль. И многим стало стыдно за свое недавнее высокомерие.
Пока люди хвастались новогодними надписями, группы в WeChat буквально взорвались. Множество людей обсуждали работу Фанчжэна, причем никто не говорил о смысле текста – всех занимало само искусство письма.
Каллиграфы не стали скрывать правду и начали наперебой рассказывать о Фанчжэне и его обители. Известность Храма Одного Пальца росла не по дням, а по часам.
На следующий день об этом даже упомянули в местных новостях. И хотя рейтинги у передачи были низкими, популярность храма все равно заметно прибавилась.
А в это время Фанчжэн, присев на корточки, старательно мастерил свои ледяные фонари. Делать было особо нечего, и он решил, что украсить весь храм огнями – его главная задача.
В последующие дни Фанчжэн изготовил множество больших фонарей. Каждое утро он понемногу продвигался вперед: от самых ворот и через определенные промежутки он ставил по снеговику, а на их головы водружал ледяные светильники. Так он дошел до самого горного перевала, используя свои творения вместо уличных фонарей.
Накануне Китайского Нового года к нему заглянул староста деревни Ван Югуй. Увидев столько ледяных украшений, на следующий день он прислал Яна Пина с огромной охапкой свечей – Фанчжэну их хватило бы с избытком.
Монах пришел в полный восторг. Он наделал еще больше фонарей, расставив их на открытых местах так, что получился настоящий лабиринт из льда и света.
Праздник приближался стремительно. Грохот хлопушек возвестил о наступлении Китайского Нового года, и Фанчжэн наконец зажег фитили во всех ледяных фонарях. Вершина горы озарилась мягким сиянием. Издалека казалось, будто на Горе Одного Пальца вспыхнул свет Будды – зрелище было невероятно красивым.
Вверх со свистом взмыл снаряд.
Хлоп!
В небе расцвел фейерверк, знаменуя приход полночи.
Фанчжэн, глядя на огни, вытащил мобильный телефон, чтобы сделать автопортрет на память. Внезапно он почувствовал, как что-то коснулось его спины – Белка забрался на плечо и скорчил в камеру свирепую мину, оскалив зубы.