Глава 117 «Вошел во вкус»
Ван Югуй на мгновение замер, а потом рассмеялся:
— А что, звучит неплохо! Монах-наставник Фанчжэн, не буду ходить вокруг да около. Праздники на носу, Малый Новый год, всем нужны новогодние парные надписи. Раньше-то мы их покупали, но раз уж в нашей деревне объявился свой каллиграф, зачем нам чужое? Вот все и пришли попросить тебя написать им пожелания… Сам видишь… — Он развел руками, мол, вот такая ситуация, выручай.
Что мог на это ответить Фанчжэн? Отказать землякам было невозможно. К тому же Ван Югуй уже заводил об этом речь, так что нынешнее паломничество не стало для него громом среди ясного неба. Монах с готовностью согласился.
Жители деревни тут же радостно загалдели – они всерьез опасались, что Фанчжэн опять выкинет какое-нибудь странное правило и прогонит их.
Пока селяне ликовали, Сунь Гуаньин, Оуян Фэнхуа и остальные каллиграфы тоже почувствовали надежду. Они робко выступили вперед, кланяясь в знак почтения.
Фанчжэн сразу узнал Сунь Гуаньина и, слегка вздрогнув, поспешно произнес:
— Амитабха. Благодетель, если вы снова затеяли вызов, то прошу вас, уходите. Бедный монах больше не станет ни с кем соревноваться.
— Мас… монах-наставник Фанчжэн, вы не так поняли! — Торопливо воскликнул Сунь Гуаньин. — Мы не соревноваться пришли, мы сами хотим просить вас о каллиграфии! — Какой там вызов! Увидев однажды Письменность Будды-Дракона, Сунь Гуаньин окончательно лишился всякой спеси. Нужно быть безумцем, чтобы после такого лезть в драку.
Фанчжэн изумился. Просьбу жителей он понимал, но зачем это признанным каллиграфам? Неужели сами себе парные надписи написать не могут?
Пока он молчал, сердца гостей ушли в пятки. «Неужели всё сорвется? А что если он откажет?», – каллиграфы с тревогой переглядывались, не сводя глаз с юноши.
Оуян Фэнхуа сделала шаг вперед и осторожно спросила:
— Монах-наставник, вы всё еще сердитесь на нас? Если нужно, я готова принести извинения за всех.
— Да-да, мы просим прощения! В прошлый раз мы поступили глупо, нарушили правила! — Тут же подхватили остальные.
Фанчжэн замахал руками:
— Амитабха, благодетели, вы ошибаетесь. Я вовсе не сержусь, просто не ожидал, что такие люди придут ко мне за письмом. Что ж, раз уж вы здесь, напишу и вам. — Он рассудил, что раз всё равно писать для деревни, то пара лишних свитков роли не сыграет. Праздник ведь, пусть всем будет радостно.
Толпа взорвалась ликованием!
Фанчжэн и не подозревал, насколько ценны его работы. А вот гости знали: такие иероглифы стоят если не целое состояние, то уж по тысяче за знак – точно! Повесить такое в доме – значит наполнить его истинным духом культуры. А если когда-нибудь имя Фанчжэна станет популярным на всю страну, то цена и вовсе взлетит до небес. Но главное – смотреть на такую красоту было истинным наслаждением, а если удастся постичь хоть каплю заложенного в них смысла, то польза для души будет неизмеримой!
Лю Шуцин плелся в самом хвосте. Пейзажи Горы Одного Пальца ему нравились: он планировал наделать снимков, чтобы дома написать картину и снабдить её стихами. На разговоры впереди он не обращал внимания.
Едва взглянув на Фанчжэна, Лю Шуцин лишь покачал головой, окончательно разочаровавшись: «Совсем мальчишка… Что он может написать? Даже если он с пеленок кисть держит, у него от силы лет пятнадцать практики. Неужели он пишет лучше старины Суня? Эх… Кто же за ним стоит, что его так усердно пиарят?»
Тихо ворча под нос, он обогнул толпу, предпочитая любоваться окрестностями, а не слушать чужие восторги.
Подойдя к воротам монастыря, он достал мобильный телефон, собираясь сделать кадр, и вдруг замер как вкопанный.
Рука с телефоном опустилась. Лю Шуцин смотрел на новогодние парные надписи у входа, будто увидел призрака. С первого же взгляда ему почудилось, будто сам Будда несется верхом на божественном драконе, оставляя за собой пылающие следы!
Строгие, величественные иероглифы заставляли кровь кипеть от восторга, и в то же время на душу нисходила величественная праведность, смывая всю суету и раздражение. Разум внезапно обрел покой и чистоту.
— Это… что же это за письмо такое? — Прошептал Лю Шуцин, не веря собственным глазам.
— Дядя Лю, это и есть работа Мастера. Ну как, впечатляет? — Оуян Фэнхуа незаметно подошла сзади. Увидев его ошеломленное лицо, она удовлетворенно улыбнулась.
Лю Шуцин лишь часто закивал:
— Поразительно! Теперь я понимаю, почему вы так его превозносите. Это действительно великое искусство!
— Дядя Лю, вы не совсем правы. Мы его не «превозносим», Мастер действительно обладает такой мощью. Просто он очень скромный человек, — девушка посмотрела на силуэт Фанчжэна с благоговением. Выросшая в семье каллиграфа, она с детства была пропитана этой атмосферой, и её любовь к письму была куда глубже, чем у обычных людей.
Она всегда была первой в школе, в классе, забирала все почетные грамоты и жила в лучах славы, мечтая стать каллиграфом государственного масштаба. Привыкнув к похвалам, она строго судила работы сверстников, не допуская мысли, что кто-то может её превзойти. Но, увидев письмо Фанчжэна, она поняла: всё её мастерство – просто шутка.
Они были ровесниками, но как он сумел достичь таких высот? Он был просто маленьким монахом, но почему от его улыбки на душе становилось так светло, а каждое его движение казалось исполненным гармонии?
По идее, ей следовало бы завидовать тому, кто так легко её обошел. Но, глядя на Фанчжэна, она чувствовала лишь восхищение… и это пугало её саму. Раньше она так смотрела только на своего отца.
— Несомненно, он гений, — произнес Лю Шуцин. — Но пока я не увижу, как он пишет, я не успокоюсь. Пойдем!
Тем временем общими усилиями во дворе расставили столы, разложили красную бумагу, а Сунь Гуаньин лично вызвался растирать тушь для Фанчжэна.
Ван Югуй положил перед монахом тетрадку:
— Вот, тут все пожелания, кто какие хотел. Пиши, как сочтешь нужным, а люди сами свои листочки разберут.
Фанчжэн кивнул. Он взмахнул кистью, и из-под его руки потекли стремительные, живые знаки, будто драконы, свивающиеся в узоры на бумаге.
В каждом росчерке чудились раскаты грома и рев мифических существ, хотя, конечно, это была лишь иллюзия, рожденная силой его мастерства.
Лю Шуцину хватило всего пары иероглифов, чтобы окончательно признать поражение. Он смотрел прямо на кисть, боясь моргнуть – пропустить хоть мгновение этого процесса казалось ему невосполнимой потерей.
Фанчжэн же вошел во вкус. С тех пор как он овладел Письменностью Будды-Дракона, у него никогда не было в достатке хороших письменных принадлежностей. Сегодня же тушь и бумага были в изобилии, и он наконец смог дать волю рукам.
Праздничное настроение, оживление на горе и радость в сердце делали его движения еще более уверенными. Он писал всё быстрее, и буквы становились всё прекраснее, всё величественнее.
Казалось, сам облик Фанчжэна изменился: в его позе сквозили величие Дракона и милосердие Будды. Любой, кто смотрел на него в этот миг, невольно проникался его спокойствием, и все суетные мысли бесследно исчезали.