Глава 586. Те годы, когда я лупил в Хаосе»
— Аз есмь Даос Паньгу – желаю рассечь первородный мрак и открыть небо и землю!
Этот голос вырвал из глубины веков воспоминания Мую, давным-давно запечатанные в пыльном углу сознания.
Так вот оно что – это ведь мир до Великого Пустого, эпоха, когда Хаос еще не был рассечён!
Но какой именно вариант той древней эпохи? Их слишком много. Придётся понаблюдать, прежде чем делать выводы.
Вслед за этим в Хаосе разгорелась великая битва. Пламя войны заполнило самые тёмные глубины пространства – даже Мую, что пытался спрятаться подальше, не избежал втягивания в сражение.
Неизвестно, сколько лет продолжалась эта эпоха, когда боги и демоны били друг друга локтями. Один за другим пали могущественные существа, и лишь тогда жар битвы стал ослабевать.
Но и после того она оставалась яростной – и куда более опасной. Оставшиеся в живых демоны стали хитры и злобны, а те, что просто любили сражаться ради удовольствия, давно были растерзаны другими.
Этот вариант Паньгу был чистым безумцем. Огромным топором он разил всех без разбора, и, что самое страшное, – делал это чертовски умело: выдержав натиск более сотни богов во главе с Мую, он с одного удара рассёк тому грудь.
Поняв, что дело дрянь, Мую попытался заслонить собой товарищей, но не успел – какой-то тип по имени Хунцзюнь среагировал быстрее: заслонил Мую, затем ловко скользнул в сторону и, смазав пятки маслом, дал дёру.
— Скотина!
Видя, как Паньгу снова обрушивает топор и рассекает очередного бойца, Мую понял, что оставаться здесь – верная смерть. Пока остальные соратники теряли голову от боевого жара, он собрал большую часть силы, соткал несколько теневых клонов для отвлечения, а сам растворился в тумане Хаоса и, затаившись, стал зализывать раны.
— Вот и весь итог, – с отчаянием развёл руками демон Мую. — С ним локтем не потягаться, никак!
Волшебник Мую нервно сглотнул, хлопнул товарища по тому месту, что, кажется, было плечом, и попытался приободрить:
— Брат, тебе главное – затаиться. До «финальной зоны» битвы осталось недолго: кто выживет – тот и победитель.
— Точно-точно, – подхватили другие. — Не стоит меряться с Паньгу. Переживём – и ладно. После открытия небес можешь хоть на спину его… ну, в общем, гадить – он словечка не скажет.
— Главное, брат мой, выживи. Подлечись, восстановись – всё остальное потом.
С течением времени к созвездию Мую подключились и другие ипостаси. После Обмена воспоминаниями они окружили демона Мую, наперебой утешая его.
Волшебник Мую перевёл взгляд на двух последних лысых. Оба были из монашеского сословия, но внешне – словно небо и земля.
Левый монах имел кожу белую и нежную, как у младенца, мягкое выражение лица и едва заметную улыбку. В пальцах у него тихо перекатывались чётки, излучая мерцающие круги света. Ряса переливалась – сплетённая будто бы из тысячи золотых и серебряных нитей, украшена узорами в виде обнимающихся фигур, нарисованных порошком малахита и киноварью.
Порывшись в своих воспоминаниях, Волшебник Мую невольно поморщился и, осторожно покосившись, сделал шаг назад, прикрываясь другими Мую. От этого лысого, похоже, стоило держаться подальше.
Этот экземпляр попал во времена…
Года 690 от Рождества. Императрица У Чжао, известная как У Цзэтянь, только-только объявила себя «Священным и Божественным Императором», сменила династию Тан на Чжоу, утвердила столицу в Лояне. Именно туда перенёсся Мую – и сразу угодил в воспитательный приют при местном монастыре, выбрав уровень сложности «ад».
Но вселенная не оставила его без шанса. Один из монахов, заметив в худом парне чистые черты и живой блеск глаз, решил, что тот имеет великий дар прозрения, – и взял с собой, посвятив в монахи.
Когда У Цзэтянь стала императрицей, остатки благополучия «эпохи Чжэньгуань» быстро истаяли: экономика рушилась, народ метался, а буддизм вновь расцвёл.
Мую был слаб и немощен – тяжёлые работы ему не давались. Но зато память у него оказалась феноменальной, а понимание – глубоким, будто окружающий мир сам шептал истины.
Настоятель, заметив его красоту и рассудительность, поручил юному монаху служение в зале Гуаньинь – помогать прихожанам, ищущим благословения на рождение детей.
Наивный и ещё не познавший жизнь послушник вызывал мгновенную симпатию у всех паломниц. Но ему это было в тягость: занятость была безмерной, здоровье катастрофически ухудшалось.
Когда Мую осмелился попросить пару дней отдыха, черствый настоятель укорил: мол, сердце его не в Будде, надлежит продолжать духовную практику.
Чтобы спасти себя, Мую извернулся как мог, и судьба подбросила шанс. От старого монаха-смотрителя библиотеки он получил один безымянный свиток.
Ночами он штудировал тексты и, наконец, постиг гармонию инь и ян – двойную рыбу единения, открыл путь «пустоты и радости», достигнув состояния, где желание побеждается самим желанием.
Позже он трижды проверил: старик и вправду был простым уборщиком, не скрывающим высшего знания… хотя, кто знает, вдруг его уровень был столь высок, что Мую просто не смог распознать.
Великая дао инь-янь оказалась путём праведным: она дарила благо обеим сторонам, но инициатору – значительно большее.
Философия Мую крепла, тело сияло, разум просветлялся, а золотистое свечение понемногу проступало под кожей.
Слухи распространились. Имя необычного монаха стало тайным шёпотом женских покоев всего Лояна.
И тогда императрица обратила на него взор.
Наутро евнухи явились с императорским указом: монах Мую должен прибыть во дворец, чтобы проповедовать святейшей госпоже.
Настоятель улыбнулся с пониманием и посоветовал проявить усердие – мол, сегодня решается судьба его взлёта.
Но Мую не уловил намёка. Он просто делал своё дело: читал сутры, открывая их смысл так глубоко, что слушатели будто озарялись, словно хлынул поток прозрения.
Так он стал частым гостем за красными стенами дворца.
В совместных медитациях с императрицей он входил в чудесное состояние единения человека и неба, его осознанность возносилась с невероятной скоростью.
Метод «совместного пути» постепенно перерос в «Великую Радость». Его движения, взгляд, даже дыхание обрели чарующую силу.
Но чем ярче сиял Мую, тем больше тьмы копилось вокруг. Мужские любимцы У Цзэтянь почувствовали угрозу, и, объединив силы, распустили слухи: будто новый монах развращает девушек и служанок.
— Чепуха! — Возмутился Мую. — Это же они сами приходили!
Он мог бы уничтожить клеветников одним касанием, но не стал – ведь буддист держит облик Будды. Кулаки – не его путь.
Он вновь углубился в старый свиток и открыл новую тайну: искусство «превращения небожителей», обратившее течение инь и ян.
Суть проста: усиливать тело, возвращать коже сияние, управлять чувствительностью, исцелять хворь, изгонять скверну. Иными словами, улучшать качество жизни.
А заодно избавлять от… пикантных недугов.
С тех пор фразы вроде «это петардой обожгло» или «просто не в форме – иначе бы полчаса минимум» исчезли навсегда.
Мую был щедр и делился знаниями со всеми верующими. Учение разошлось по всему Лояну, а вскоре распространилось и по всей Поднебесной, докатившись даже до степей.
Буддизм расцвёл вновь: паломники рекой потянулись к храмам, и люди наперебой превозносили чудесного монаха.
Аристократы тайно искали его: просили продвинутые практики, обещали золото, лишь бы утолить свои странные желания.
Мую укорял их строго:
— Как же можно называть познание инь и ян тьмой? Это же чистейший свет Будды!
Вельможи ликовали, и храм наполнялся дарами. Мую же с каждым днём рос в понимании, а его учение цветом покрывало всю страну.
И вот однажды он достиг полного просветления и, возглавив сонм верующих, вознёсся на Линшань, став Хуанси-Фо – Буддой Радости.
Волшебник Мую держался от него подальше – по вполне понятной причине: тот принимал всех без разбору.
Одним мазком сладостной мантры монах мог превратить кого угодно – грубияна или дурнушку – в сияющее создание, сплавив восточные «тёмные искусства» в единый апофеоз, а потом вместе идти к просветлению.
И ладно бы только это! Ужас заключался в масштабах его аппетита: для практики годились и недопосвящённые, и жрицы, и певички…
Страшный человек! Настоящий Будда Радости, закалённый в самой Индуистанской бездне – и с весьма специфическим опытом.
Что же до второго монаха – он пока лишь человек. Но Мую чувствовал: происхождение у его тела непростое.
Обретя новое воплощение, он понял прежнее желание души, обитавшей здесь: она жаждала…
Отправиться на запад, к самому Будде – за истиной!