Глава 30.2 Он даже лаком волосы уложил, ради встречи с тобой (2)
Чжоу Сыюэ держал кий в одной руке, другой наклонился к лузе и начал вынимать шары, ставя их один к одному. У него были большие ладони, отчётливо обозначенные костяшки пальцев, длинные, красивые пальцы. Он привычно, ловко установил треугольник, его движения были плавными и точными. При этом тихо усмехнулся, опустив голову:
— Мне даже лень с тобой серьёзно разговаривать.
— Пошли.
Разбой делал Чжоу Сыюэ. Играл он резко и чисто, предельно сосредоточенно, без всех этих фокусов, которыми щеголял Сун Цзыци. Удар — и шар просто, спокойно падал в лузу.
На середине партии он снял с себя бейсбольную куртку и кинул её Дин Сянь:
— Подержи.
Под курткой на нём осталась только тонкая белая футболка. Он снова вернулся к столу.
Дин Сянь осторожно подхватила куртку, аккуратно перекинула её через руку и прижала к груди.
Взгляд снова вернулся к игре, но сердце всё равно бухало — глухо, часто. Через пару минут у неё опять загорелись уши.
Она и не замечала, что успела влюбиться в него до такой степени, что даже от того, что просто держит в руках его куртку, у неё краснеют щёки и перехватывает дыхание.
Когда с бильярдом закончили, Чжоу Сыюэ пошёл к стойке расплатиться. Дин Сянь, прижимая к себе его куртку, ждала снаружи. В какой-то момент он снова появился в дверях:
— Кошелёк дай.
— …А?
— В кармане куртки.
Она опустила глаза, наконец сообразила, что он имеет в виду, и, смутившись, поспешно протянула ему куртку. Чжоу Сыюэ вытащил кошелёк, а саму куртку тут же вернул ей — мол, неси дальше.
Когда Кун Шади и Сун Цзыци вернулись из туалета, Чжоу Сыюэ как раз заканчивал рассчитываться. Он просто сунул кошелёк в карман брюк и, даже не глянув в сторону Дин Сянь, спустился вниз, руки в карманах.
Они провели в бильярдной целый день, но Кун Шади явно было мало. Она сразу предложила:
— Пошли в караоке?
Сун Цзыци только пожал плечами:
— Мне без разницы.
Чжоу Сыюэ посмотрел на Дин Сянь. Та покачала головой:
— Лучше вы идите, а я не могу слишком поздно возвращаться.
Кун Шади это не устроило, она тут же вцепилась подруге в руку:
— Ну так неинтересно же! Пошли вместе.
А Дин Сянь всё думала о том, как по возвращении объяснять Е Ваньсань, что случилось с её чёлкой.
— Кун Шади, давай в другой раз я с тобой схожу.
Кун Шади уже собиралась возразить, но сзади вмешался Чжоу Сыюэ:
— Хватит. Вы двое идите, я её провожу.
Сун Цзыци спросил:
— Ты потом вернёшься?
— Посмотрим по обстоятельствам. Если нет, вы вдвоём гуляйте.
— Разве дядя Чжоу с тётей Чжоу не в командировке? Ты один дома сидеть всё равно будешь, приходи к нам.
— Посмотрим, — отозвался Чжоу Сыюэ. — Там решу.
— Ну ладно.
У перекрёстка, под старым платаном, четвёрка подростков разошлась в разные стороны.
Зимний вечер тянулся, и длинные тени ребят, вытянутые по асфальту, казались бесконечными.
Двое шагали вдоль ряда старых платанов обратно. Дин Сянь протянула ему куртку:
— Надень. На улице всё-таки холодно.
Стоило выйти на улицу, как ледяной ветер сразу вцепился в них. Чжоу Сыюэ протянул руку, спокойно взял куртку и надел.
Они прошли вдоль улицы, миновав несколько переулков. Дин Сянь почти в каждый заглядывала, не скрывая любопытства:
— Я как-то случайно услышала, что у каждого пекинского хутуна* есть своя история. Это правда?
П.п: это традиционный узкий переулок в старом Пекине, обычно между жилыми домами сиюхэюанями — дворами с домами по четырём сторонам. Это: узкие улочки, низкие серые дома, стены из кирпича, дворики, где все знают друг друга, старики сидят у входа, дети бегают по улице. Хутон — это не просто «переулок», а особая атмосфера старого Пекина.
Чжоу Сыюэ шёл, засунув руки в карманы, опустив голову. Проследил за её взглядом, посмотрел вглубь переулка и кивнул:
— В целом да.
— А какие-нибудь особенно интересные истории есть? — не унималась Дин Сянь.
Чжоу Сыюэ перечитал кучу всего; в голове у него было полно всякой странной информации. Каждый раз, когда они куда-нибудь вместе выходили, Дин Сянь удавалось выудить из него пару–тройку необычных историй. Причём рассказывать он умел: живо, ярко, с подробностями. Всё, что звучало из его уст, у неё как будто сразу запоминалось.
— Ты в тот раз говорил, что в Запретном городе* не было туалетов. Это правда? — вспомнила она.
П.п: это огромный дворцовый комплекс в центре Пекина, служивший резиденцией китайских императоров династий Мин и Цин.
Он снова усмехнулся своей обычной улыбкой:
— Конечно. Откуда тогда были туалеты? Ставили прямо в комнате ночной горшок — и всё. Внутрь насыпали слой рыхлой, ароматизированной золы. И запах прибивает, и пользоваться удобно.
Говорил он эти вещи так легко, будто просто болтал. Иногда Дин Сянь казалось, что он её разыгрывает. Но каждый раз, возвращаясь домой и проверяя его слова, она убеждалась: всё правда. Он никогда не говорил «просто так».
Они так и шли всю дорогу, перебрасываясь короткими, лёгкими фразами.
Когда дошли до входа в хутун, небо уже окончательно стемнело. Уличные фонари зажглись, и высокая тень Чжоу Сыюэ легла на неё, словно накрыла собой. Дин Сянь остановилась у поворота:
— Я сама дальше дойду. Ты иди, пока не поздно.
Как всегда, он бросил своё привычное:
— Пока, глупышка.
И, не оглядываясь, легко развернулся и ушёл.
Когда Дин Сянь вернулась домой, Е Ваньсянь как раз вынесла из кухни тарелку с ужином. Одним взглядом скользнула по дочери:
— Пришла? Давай быстро к сто…
Фраза оборвалась. Её глаза медленно вернулись к лицу Дин Сянь. Она долго, очень долго рассматривала её, взгляд становился всё тяжелее. И вот лицо Е Ваньсянь моментально потемнело:
— Ты волосы постригла?
Кун Шади давала ей несколько сомнительных советов: мол, как только придёшь домой — закалывай чёлку, и мама ничего не заметит. Но при той скорости, с которой Е Ваньсянь подмечала малейшие изменения, такой трюк вскрылся бы в ту же минуту. А последствия за ложь были бы хуже. Поэтому Дин Сянь решила: уж лучше сразу показать — пусть ругается. Она всё равно не заставит её «приклеить волосы обратно».
Но для Е Ваньсянь это было далеко не пустяком.
Если девочка начинает проявлять вкус, значит, она вступила на опасный путь.
Е Ваньсянь опустила тарелку на стол и, с каменным лицом, тихо приказала:
— Пойдём со мной.
Вот тут Дин Сянь поняла: вечер обещает быть тяжёлым.
Е Ваньсянь сняла фартук, бросила на диван и прошла в спальню.
Дин Сянь вошла следом.
Странно, но ей было не страшно. Скорее — обречённое спокойствие. Нас ругают — значит, будем слушать. Нас наказывают — значит, переживём. Так было всегда.
— Кто разрешил тебе стричь волосы? — резко спросила Е Ваньсянь.
— Мама, ну… я считаю, что имею право решать сама.
— Да что ты! Тебе сколько лет? Откуда у тебя «право решать»? Где ты весь день шлялась? У учителя занималась? У какого? Номер телефона давай. Или я завтра сама в школу приду всё выяснять!
Слова летели как очереди из пулемёта. Четыре, пять, шесть вопросов подряд — Дин Сянь уже не успевала реагировать. То невинное утреннее враньё, что она шла «на дополнительные занятия», теперь стало капканом: и звонок учителю, и поход в школу — оба варианта для неё были гибелью.
Становилось страшно. Но внутри у неё уже давно росло холодное, тяжёлое неприятие такого воспитания.
И где-то глубоко внутри, маленький мятежный человечек уже размахивал флажком и кричал во всё горло: «Это твоя юность! Ты имеешь право! Борись!»
— Ну?! Говори! — прижала Е Ваньсянь. — Твоя тётя, как в воду глядела: девочки в старшей школе непременно становятся бунтарками!
Хрясь.
Флажок внутри сломался пополам.
И всё терпение вместе с ним.
Дин Сянь неожиданно взорвалась — выкрикнула:
— Раз ты меня так ненавидишь, я просто пойду жить в школу!
Закричав это, она развернулась и вылетела из комнаты. А следом — из квартиры.
***
Чжоу Сыюэ только что вышел из душа. Волосы ещё мокрые, он вытирал их полотенцем. Вдруг, через матовое окно ванной, увидел внизу — у стены собственного хутона — маленькую сжавшуюся фигурку.
Фонарь освещал всё до мельчайших деталей. Со второго этажа можно было различить разве что силуэт и — эту самую одежду, которую он видел на ней днём.
Он толкнул окно. С улицы донёсся еле слышный всхлип. Потом ещё один.
Рука с полотенцем медленно застыла…
Через секунду в подъезде пронёсся быстрый, стремительный шаг — кто-то сорвался с места. А тёплое полотенце тихо упало на плитку в ванной, так и оставшись на полу — одиноким, забытым.