Глава 21.2 Девушка-курьер (1)
Не успел договорить, как к ним вышла девушка — видно, узнала его. Легко кивнула:
— Профессор Е, вы к господину Су?
Е Чанцин кивнул едва заметно:
— Он ещё не пришёл?
— Господин Су выехал сразу, как только получил ваш звонок, — девушка вежливо улыбнулась, заметно стесняясь. — Он уже в пути. Пройдёмте, присядете, подождёте.
Отделка была сдержанно-изящной. Пройдя длинный коридор, Дин Сянь ощутила: перед ней место непростое. Множество полотен она прежде видела только в учебниках — репродукциями; некоторые не попадались ей даже в музеях.
А здесь — вот они.
— Ваш друг — художник? — тихо спросила Дин Сянь.
Е Чанцин усмехнулся и покачал головой:
— Нет. Это бизнесмен, от которого за версту несёт «вонью денег».
Дин Сянь: «…»
Он кивнул в сторону входа:
— Видишь картины у дверей? Он коллекционер, любит мировую живопись. Один американский музей предлагал огромные деньги за тот «рембрандтовский» холст у входа — не продал. Я думал, он дорожит вещью по-настоящему, хочет оставить себе. А он сказал: ему нравится само чувство превосходства — когда у тебя есть вещь, которую не купишь ни за какие деньги.
«Странный тип. Почти что извращенец», — подумала Дин Сянь.
Е Чанцин вздохнул:
— Как бы ни смердели от него деньги, талант у него есть, и талантливых он бережёт. Когда я был на мели, если бы он не скупил все мои картины, твой дядя, возможно, к тому времени валялся бы от голода где-нибудь на улице. Ты ведь хочешь учиться живописи? Может, он сможет помочь.
— Мама, похоже, против, — замялась Дин Сянь.
— По какой дороге идти — решаешь ты, — спокойно ответил Е Чанцин. — Когда я сам выбрал живопись, в семье было не «кто-то против», а «все против». А теперь вот где я. Небо не всем подаёт с ложечки.
Дин Сянь никогда не проходила системную школу — художественная тропа дорогая, а Е Ваньсань всегда была против её увлечения. Она так и не прошла ни одного полноценного курса: все основы, что у неё были, она получила ещё в детстве, когда училась рядом с Е Чанцином.
Рисовала она, правда, славно, но до студентов, кто прошёл серьёзную школу, всё же недотягивала.
Она боялась сделать неправильный выбор.
Е Чанцин видел её сомнения и спокойно подбодрил:
— Ты всегда была талантливой, в этом не может быть никаких сомнений. Просто поверь в себя чуть больше.
Не успел он договорить, как дверь мягко отворилась.
Первое, что бросилось в глаза, — пара безупречных кожаных туфель ручной работы, отполированных до зеркального блеска. Узкий носок, чистые линии — всё безупречно.
— Давно не виделись, Е Чанцин, — раздался бархатистый голос взрослого мужчины.
Е Чанцин обернулся, и в поле зрения Дин Сянь появился мужчина с открытым лицом, полуулыбкой и осанкой человека, привыкшего быть в центре внимания. Белая рубашка, тёмные брюки — на нём всё сидело безупречно, подчёркивая сильные линии тела.
Он подошёл ближе, опустил глаза на Дин Сянь и сказал приятным голосом:
— Привет, маленькая.
Позже, вспоминая о Су Байцуне, Дин Сянь сказала бы: «Он действительно весь пропитан запахом денег, но при этом умудряется выглядеть благородно — вежливый, обходительный, почти джентльмен».
Су Байцун провёл их по всей галерее.
Дин Сянь остановилась перед одной картиной — и словно застыла, не в силах отвести взгляд. Су Байцун, заметив это, бросил на Е Чанцина взгляд с лёгкой улыбкой:
— У твоей племянницы хороший вкус.
Е Чанцин ответил ему немым взглядом: ещё бы.
Су Байцун чуть усмехнулся и повернулся к Дин Сянь:
— Ну что, нравится моя картина?
Девушка подняла голову, долго рассматривала мазки — тонкие, лёгкие, но чёткие, с ясными линиями и уверенными контурами. Задумалась и тихо ответила:
— Нравится.
Су Байцун прищурился, с насмешкой сказал:
— Два миллиона.
Вот так я и знала.
Дин Сянь испуганно отступила, отошла к Е Чанцину и прошептала:
— Пойдём отсюда, дядя.
Су Байцун не переставал улыбаться — всё тот же холодный, безупречный жест вежливости.
Они обошли всю галерею, полную редких сокровищ, — и Дин Сянь по-настоящему поняла, как ослепителен бывает блеск денег.
Перед уходом Су Байцун протянул ей визитку:
— Когда получу новые картины — приходи, буду рад.
И, не дожидаясь ответа, обнял за талию стоявшую рядом красавицу и исчез за дверью.
***
Последние два дня каникул.
Дин Сянь вернулась из Шанхая в Пекин и, глядя на гору тетрадей и контрольных на столе, чуть не расплакалась: семь листов, три сочинения. За ночь она одолела два, а наутро, когда ещё не рассвело и даже петухи не кричали, уже снова сидела за столом и писала.
Можно было не смотреть в зеркало, чтобы понять — круги под глазами у неё теперь темнее, чем у панды.
К полудню, как раз когда она закончила четвёртый лист, из гостиной донёсся голос Е Ваньсань:
— Сяньсянь!
— Угу! — рассеянно отозвалась Дин Сянь, не поднимая головы.
Но мать не дождалась.
Дверь распахнулась, и раздражённая Е Ваньсань заявила:
— Немедленно выйди! Я приготовила фужуньгао*, отнеси-ка его в дом Сыюэ.
П.п: это традиционное китайское сладкое пирожное
из рисовой муки и лотоса
, часто подаётся к праздникам или в качестве угощения соседям и гостям.
Дин Сянь, не отрываясь от тетради, буркнула:
— Не понесу.
Е Ваньсань подскочила, ухватила её за ухо:
— Что ты сказала? Быстро неси!
— Мама, ну я же домашнюю работу пишу! Не успею — учитель завтра убьёт! — взмолилась Дин Сянь, уже почти на грани.
Но у матери ещё не остыло раздражение после её самовольной поездки в Шанхай. Не разбираясь, кто виноват, она подняла дочь с кресла и почти вытолкала к двери:
— Кто тебя просил таскаться на эти дурацкие выставки и возвращаться ночью? Быстро отнеси и обратно за стол — много времени не потеряешь!
…Через полчаса.
У ворот дома Чжоу.
Дом стоял в самом конце восточного переулка, массивные ворота, выкрашенные густой зеленью, выглядели мрачно и тяжело.
Дин-дон, дин-дон.
Дин Сянь надула щёки, глубоко вдохнула и нажала кнопку звонка.
Тишина.
Никто не открыл.
Она нажала снова.
Через несколько секунд за дверью послышались шаркающие шаги в шлёпанцах — сперва еле слышно, потом всё ближе, ближе…
Грррак! — дверь с низким скрипом распахнулась.
На пороге — высокая, худощавая фигура. По всклокоченным волосам сразу можно было догадаться: Чжоу Сыюэ только что проснулся. Он лениво потёр голову, прищурился, разглядывая её, потом, узнав, застыл — рука всё ещё зарыта в чёрные пряди. На фоне тёмных волос пальцы выглядели особенно белыми, длинными, с чёткими суставами.
Через пару секунд он снова стал самим собой — холодным и насмешливым. Поднял бровь:
— Зачем пришла?
Дин Сянь без выражения опустила взгляд, сунула ему свёрток в руки и сквозь зубы процедила:
— Еду тебе принесла!
И, не дожидаясь ответа, круто развернулась, шагнула прочь. Ни секунды промедления.
Но за спиной раздался ленивый, тянущийся голос с издёвкой:
— А, значит, после любовных писем теперь и еду носишь? Ты что, курьер?