Глава 16.1 По ту сторону всё ещё сияет слава (1).
Он сказал: «По ту сторону всё ещё сияет слава». — из «Дневника маленького монстра»
С восьми лет Дин Сянь больше не отмечала свой день рождения.
В тот год родился брат, и вся семья — большие и малые — крутилась только вокруг дел Дин Цзюньцуна, никому не было дела до неё. Е Ваньсань рожала тяжело: в родильной палате провела четырнадцать часов, а когда её, наконец, вывезли, в ней еле теплилась жизнь. Даже обычно молчаливый отец, стоя у дверей операционной, не мог сдержать слёз.
А Дин Сянь, как посторонний человек, торчала у входа.
Бабушка говорила, что у девчонки «сердце с детства злое», брата она любить не будет — и потому за ней нужен глаз да глаз. Дошло до того, что Дин Цзюньцуна на время и вовсе увезли к родне в старый дом — «чтоб спокойнее было».
С малых лет бабушка её недолюбливала: всё твердило Е Ваньсань — роди сына, «надо же ветвь рода продолжить». Родственницы и снохи рядом тоже любили поддевать Дин Сянь:
— Вот родится у мамы братик — и мама тебя бросит, — хихикали.
Впервые это услышала в три-четыре года — и тут же разрыдалась, вцепившись в мамину ногу, умоляя, чтобы так не было.
Но взрослым будто весело было её пугать:
— Появится брат — и любить тебя станет некому.
Раз сказали, другой, третий, четвёртый… Слова эти въелись ей под кожу. Однажды бабушка снова принялась при всех подгонять Е Ваньсань: «Сына надо!», — и тут Дин Сянь разрыдалась в голос:
— Не хочу брата! Если родится — я его выброшу!
С того дня бабушка окончательно насторожилась: стала по ночам вставать и проверять — не утащила ли девчонка Дин Цзюньцуна и не выбросила ли его куда.
А Е Ваньсань вложила все силы в сына, и про день рождения дочери забывала всё чаще.
Дин Сянь и сама почти никогда не напоминала. Бывали годы, когда отец вдруг вспоминал и водил её в ресторан — и всё.
Теперь она и сама свой день почти перестала помнить.
Сразу после еды, Дин Сянь сидела у кривого дерева перед домом, делала уроки — и вдруг вспомнила: завтра её день рождения.
Завтра…
Кино…
И думать о задачках стало решительно некогда.
Девчонка опёрлась щекой на ладонь; глаза часто-часто моргали. Договорено: завтра — и точка. Завтра всё закончится.
И в эту ночь она так и не уснула.
Пятьсот раз взглянула на будильник у изголовья — стрелки всё плелись, как старушка на базар, — медленно и вязко. Только когда небо едва-едва посветлело, она провалилась в короткий сон.
В кино договорились пойти примерно во второй половине дня.
Проснулась Дин Сянь в восемь часов.
Как и следовало ожидать, в зеркале ванной на неё уставились две глубокие «панды». Пока она умылась и вышла, Е Ваньсань уже выставила на стол завтрак. Мельком окинула дочь взглядом:
— Иди, ешь.
Дин Сянь подошла, схватила мантоу и уже потянулась к первому кусаю, как Е Ваньсань с грохотом поставила палочки и пиалу, и, не поднимая головы, сказала:
— После обеда поможешь Дин Цзюньцуну по математике.
Дин Сянь опустила булочку. Только открыла рот — и тут, взлохмаченный, из спальни выскочил Дин Цзюньцун:
— После обеда я иду к Сяо Юю! — заорал от двери.
— Когда это вы договорились? — спросила Е Ваньсань.
— Вчера! Мы на роликах! — отчеканил Дин Цзюньцун, праведно возмущаясь.
Е Ваньсань, как обычно, не стала спорить и мягко сдалась:
— Ладно-ладно, тогда завтра позанимаетесь. Ешь давай.
Дин Сянь с облегчением выдохнула и снова втиснула мантоу в рот. Но Е Ваньсань вдруг подняла глаза:
— А у тебя после обеда дела есть?
Дин Сянь кивнула и без запинки выдала заранее заученный ответ:
— После обеда пойду в школу — стенгазету делать. На следующей неделе проверка.
Е Ваньсань отложила палочки:
— Опять ты у них в активистках?
— Нет, — поспешно отозвалась Дин Сянь. — Просто помочь попросили.
Е Ваньсань кивнула:
— Такие дела поменьше бери. Ни сил, ни пользы — только время от учёбы оттяпывают.
Дин Сянь для вида кивнула и решила на этот раз не спорить.
Поев, она мгновенно «смазала пятки», юркнула к себе и взялась за тетради: решила два пробных варианта — подняла глаза, а стрелки уже на «двенадцать».
— Вот уж правда, — подумала, — за уроками время бежит быстрее.
Пообедав, Дин Сянь ушла в комнату переодеваться.
Чем ближе становилось время встречи, тем сильнее сердце рвалось из груди. Одной половиной она повторяла: «Сегодня — и всё, сегодня конец». Другой — мечтала: «Если бы время могло замереть в этом дне…»
Маленькая фигурка застыла у распахнутого шкафа, размышляя. В открытом ящике валялась куча белья: до «взрослых» бюстгальтеров им, правда, ещё далеко — скорее мягкие топы-«бандажи» для совсем юных, только начавших взрослеть. С тех пор, как она перешла в старшую школу, Е Ваньсань купила ей два настоящих бюстгальтера — и велела носить.
Е Ваньсань вообще-то следила за собой: особенно за бельём — лучше купить меньше, но хорошего качества.
«Взрослый» бюстгальтер она как-то купила и велела Дин Сянь носить. Та надела — и всюду не по себе: жмёт, стягивает, жарко. Пару раз потерпела — и забросила в дальний угол. Хотя, надо признать, форму в нём держало лучше обычного.
Она колебалась добрую минуту.
«С какой стати я должна надевать бюстгальтер ради него?» — рассердилась на себя.
А в следующую секунду послушно надела.
И, защёлкивая застёжку, подумала: «Всё равно это в последний раз».
Договорились встретиться у выхода из переулка Яньсаньху. Когда Дин Сянь подошла, Чжоу Сыюэ уже стоял, облокотившись о старую каменную стену, и болтал с дедушкой, что сидел у дороги с эрху* на коленях.
П.п: это традиционный китайский смычковый музыкальный инструмент. Его ещё называют «китайской скрипкой» или «китайской двухструнной скрипкой».
Он, конечно, может разговориться с кем угодно.
Дед всё держал эрху, но не играл. Тяжко вздохнул:
— Что-то мне кажется, погода опять переменится.
Чжоу Сыюэ, прислонясь к стене, руки в карманах, поднял глаза на серое, затянутое небо и усмехнулся:
— Вы бы домой не пошли?
В школе он почти не говорил с явной столичной растяжкой; разве что, балуясь с Сун Цзыци и остальными, срывался на короткое бранное «пекинское». Потому слышать у него «дзиньпяро»* — редкость.
П.п: так называют пекинский говор (диалект), с его характерным произношением и особенностями.
Когда он переходил на столичный говор, его чистый голос словно чуть-чуть лениво кланялся — становился озорнее.
Дед покачал головой:
— Сколько живу — многого не понял, а вот небо прочитывать научился. Сегодня дождя не будет.
Чжоу Сыюэ хмыкнул:
— Только бы ваше сокровище под дождь не попало.
Дед удивлённо глянул, глаза блеснули:
— Ого, парень… разбираешься?
Чжоу Сыюэ опустил взгляд на инструмент, кивнул:
— Видно, возраст у него солидный.
Дед обнял эрху крепче, как ребёнка, вдруг странно растрогался:
— Ага. Ещё от прадедов осталось. Глянь на питоновую кожу — ни на гран не выцвела.
Чжоу Сыюэ наклонился, присмотрелся:
— Вещь, что надо.
И тут уж дед разошёлся, точно встретил родственную душу: заговорил без умолку — про историю инструмента, про дерево. Оказалось, Чжоу Сыюэ всё это понимает, даже породу определил — мелколистный цзитан, красное сандаловое дерево. Дед оглядел юношу пристально, со смыслом:
— Молодой ты, а знаешь немало.
Парень улыбнулся скромно:
— Так, по верхам, шкура да дерево.
— В твои-то годы… удивительно.
Дин Сянь вдруг пожалела, что пришла.
Наверное, не стоило сегодня. Чуть ближе — и ты будешь нравиться ещё сильнее.
— Сколько ж стоишь тут, — дед взялся громче, — кого поджидаешь?
Чжоу Сыюэ снова сунул руки в карманы, откинул голову к стене и выдохнул с показной тоской:
— Улитку жду.
Это кого он так обзывает?!
Услышав это, Дин Сянь уже шагала к нему — как ей самой казалось, плавно и изящно.
— Я пришла.
Словно лёгкая бабочка, она остановилась перед ним.
Юноша хлопнул ей ладонью по макушке:
— Ты и правда улитка!
«Ты в курсе, что с дедушкой ты разговариваешь нежнее, чем со мной?!»
— Это что за мина? — спросил он.
Обида.
Ревность.
Грусть.
Словом, такая мина, в которой ты всё равно ничего не поймёшь.
Дед стоял рядом, веселился, но не вмешивался, пока Чжоу Сыюэ не подхватил Дин Сянь под локоть и не кивнул:
— Пойдём.
Тот тогда, улыбаясь в усы, махнул им вслед:
— Идите, идите. Пока молодые — не тратьте попусту хорошее время.
«Старый шалун!»
В Яньсане был один обветшалый кинотеатр. Народу ходило немного, но для Дин Сянь, деревенской девчонки, которая ни разу в жизни не бывала в кино, он казался по-настоящему величественным.
Она шла за Чжоу Сыюэ почти на цыпочках.
Они остановились рядом у стенда с баннерами. Чжоу Сыюэ скосил на неё взгляд и слегка вскинул подбородок:
— Что смотрим?
Четыре поперечных афиши.
В тот сентябрь шли четыре картины: если память не изменяет — «Тридцать восемь градусов», «Кун-фу-девушки», «Герои небес и земли» и «Двойная рокировка».
Она прикидывала, какие фильмы нравятся таким парням, как он.
«Тридцать восемь градусов» — мелодрама, такое он точно не любит.
«Кун-фу-девушки»? Ему тем более не понравится.
Остаются «Герои небес и земли» и «Двойная рокировка»…
Он её не торопил, напротив, на редкость галантно заметил:
— Думай спокойно, я не спешу.
И, скрестив руки на груди, лениво прислонился к стене, изображая бесконечное терпение.
Неужели он со всеми девчонками так обходителен?
Дин Сянь перестала терзать себя догадками и решилась:
— «Двойная рокировка».
Он вскинул бровь:
— Точно решила?