Глава 77 - Тринадцать лет! Четыре тысячи семьсот сорок пять дней! Каждый день я скучал по вам!
Боль от выломанных пальцев — прямая дорога к самому сердцу.
Венчики вывернутых суставов отозвались в теле Мэй Юаньюань такой дикой, глубокой агонией, что каждый волосок на её коже встал дыбом. От этой адовой муки женщина готова была провалиться в благословенный обморок, но шок был слишком силен — сознание упрямо держалось за реальность, заставляя её вопить во всё горло на руках у собственного сына.
Со стороны Мэй Юаньюань выглядела невероятно жалкой — зрелище, способное тронуть сердце любого прохожего. Но только не Нин Муюня.
Эта женщина не раз и не два совершала по отношению к нему вещи, которые невозможно искупить. Некоторые её поступки и жестокости были куда страшнее того, что она испытывала прямо сейчас. В своей душе Нин Муюнь не мог найти ни единой причины, ни малейшей зацепки, чтобы простить эту тварь, по какому-то недоразумению звавшуюся его матерью.
Смотря на её искажённую от страданий физиономию, Нин Муюнь чувствовал, как душу до краёв затапливает ледяное отвращение и глухая, копящаяся годами ненависть.
Не в силах больше сдерживать закипающий в груди пожар, он с силой швырнул Мэй Юаньюань от себя. Женщина с глухим стуком пробороздила больничный линолеум и замерла ровно у подножия той самой десятимиллионной горы из денег.
— Мама! — синхронно закричали сёстры Нин, у которых от страха подкосились ноги.
Они не могли поверить, что Муюнь действительно поднимет руку на мать. Они даже представить себе не могли, какую невыносимую боль причиняют выломанные суставы!
Мэй Юаньюань забилась на полу в судорогах, захлёбываясь соплями и слезами:
— А-а-а-а! Мои пальцы! Моя рука-а-а! Ах ты недоносок! Как ты смеешь так поступать со своей матерью?!
У Нин Сицзе налились кровью глаза. Мэй Юаньюань происходила из благородного рода, да и после замужества прожила жизнь в роскоши и почете, везде выступая в роли светской львицы. Разве видела она когда-нибудь подобный ад?!
Нин Муюнь лишь мазнул по Нин Сицзе ледяным, полным презрения взглядом. Разговаривать с этой лицемерной дрянью было ниже его достоинства — от одного её вида тошнило.
Нин Сицзе рвалась кинуться на него, но стоит ей встретиться взглядом с Муюнем, излучавшим смертоносную угрозу, как решимость испарялась. Она чувствовала себя жабой, на которую пристально смотрит королевская кобра. Всеобъемлющий липкий ужас сковал её конечности. Всё, на что её хватило — это стоять на месте и крупно дрожать.
Муюнь проигнорировал её истеричные выкрики. До неё очередь ещё не дошла. Каждый в этой комнате сделал ему нечто непростительное. И сегодня он заставит эту семейку вернуть долги до последнего гроша. Никто не уйдёт нерасплаченным!
Подавив тяжелые мысли, Нин Муюнь опустил взор на стенающую Мэй Юаньюань. В памяти вспыхнули рваные, болезненные воспоминания прошлых лет.
Вот Мэй Юаньюань даёт ему пощёчины… Вот бьёт ногами… Вот выплёскивает на него кружку с кипятком…
Бесконечная вереница образов разжигала в нём всеиспепеляющий огонь. Маленький мальчик, так страстно жаждавший материнской любви, столкнулся с ядовитой гадюкой!
Муюнь чеканил каждый шаг, приближаясь к Мэй Юаньюань. Его тяжелая поступь звучала для неё как погребальный колокол.
Услышав приближающиеся шаги, Мэй Юаньюань впала в дикую панику.
— М-маленький изверг! Не подходи! Не подходи к-ко мне! — визжала она, судорожно погребая под себя поврежденные руки и пытаясь отползти прочь.
Нин Муюнь с темным, как грозовая туча, лицом нагнал её в два шага, сгреб за воротник и безжалостно потащил обратно.
— А-а-а-а-а-а-а! — снова зашлась в крике Мэй Юаньюань, безуспешно пытаясь закрыть голову. — Пощади! Отпусти меня! Отпусти!
Она извивалась всем телом, пытаясь вырваться из этих стальных клещей, но все усилия были тщетны. Муюнь без видимого труда снова поднял её над полом за грудки. Поставив её перед собой, он въелся ледяным взором в её перекошенное от страха лицо и спросил без единой эмоции в голосе:
— Мэй Юаньюань… Ты помнишь тот день, когда я впервые переступил порог дома Нин?
— Отпусти меня, тварь! Отпусти! — брызгала слюной женщина, не желая отвечать.
Муюнь даже не шелохнулся. Он лишь сжал пальцы сильнее, созерцая её испуганные глаза. Его спокойный, будничный тон контрастировал с происходящим настолько сильно, будто он пересказывал прогноз погоды:
— Мэй Юаньюань, в тот день, когда я вернулся в ваш дом, вся ваша семейка вместе с этим выродком сидела за обеденным столом. Вы выглядели такими счастливыми, такими дружными… Ты с такой теплотой и нежностью положила креветочный шарик в тарелку этого подкидыша. Знаешь, как я тогда завидовал этому отродью? Я думал: надо же, он провёл тринадцать лет рядом с такой доброй и заботливой матерью! В тот миг я испытывал и зависть, и невероятное счастье. Я наконец-то вернулся к родной матери! Я верил, что ты — лучшая мама на свете!
При этих словах в искаженном от боли и злобы взгляде Мэй Юаньюань на мгновение промелькнула редчайшая тень вины.
Нин Муюнь не обратил на это внимания и продолжал тем же ровным голосом:
— Я сгорал от нетерпения и сразу же попытался поздороваться с тобой. И что ты сделала в ответ?
Мэй Юаньюань содрогнулась всем телом. В её глазах вспыхнула паника, она забормотала, пытаясь найти оправдание:
— Я… я… я…
ХЛЁСТЬ!
Сокрушительная пощёчина заставила её голову мотнуться, а щека мгновенно налилась багровой опухолью.
— Мэй Юаньюань! Ты просто взяла и влепила мне вот такую отмашистую пощёчину!
Из носа женщины хлынули две струйки тёплой крови. Бледная как полотно от боли, она с каждым мгновением паниковала всё сильнее.
Муюнь, чеканя каждое слово, спросил:
— Мэй Юаньюань, за что ты меня тогда ударила? Я всего лишь поздоровался с тобой! За что?! Меня украли, я тринадцать лет прозябал в детском доме! Тринадцать лет! Четыре тысячи семьсот сорок пять дней! Каждую ночь я скучал по своей семье! Я скучал по своей маме!
На миг его голос дрогнул, но Муюнь шмыгнул носом и силовым усилием воли загонял подобравшуюся под горло тоску обратно в глубины ада.
— И вот я вернулся в дом, где меня не было тринадцать лет. И моя родная мать не проронила ни единой слезинки от жалости к своему ребёнку! Вместо этого она дала мне пощёчину!
— Я… я… но ведь… разве я не… — Мэй Юаньюань задыхалась от накрывшего её стыда. Она хотела что-то возразить, но понимала: оправданий нет. Она действительно так поступила!
Гнев в груди Нин Муюня достигал критической точки!
— Мэй Юаньюань! Зачем ты это сделала?! За что ты так со мной?! За что-о-о-о?!
Обида и боль двух жизней вырвались наружу единым всесокрушающим потоком! Муюнь схватил Мэй Юаньюань за волосы и со всей дури впечатал ее лицом прямо в гору из купюр!
— А-а-а-а-а-а-а!
Её ухоженное, сохранявшее следы былой красоты лицо под диким давлением Муюня раз за разом перемалывало пачки денег. Острые края новеньких стоюаневых бумажек рассекали кожу, оставляя глубокие кровавые борозды. Слезы, смешиваясь с кровью, капали на деньги, пачкая белоснежные, доселе нетронутые миллионы.
Не выдержав этой пытки, Мэй Юаньюань всхлипнула и запричитала, прося о пощаде:
— А-а-а! Не надо! Хватит! Я… я была не права! Я сделала это… потому что… потому что презирала тебя! Ты казался мне невоспитанным дикарем! Поэтому я ударила тебя! У-у-у… Я виновата! Прости!
— Невоспитанным?! — Глаза Муюня блеснули пронизывающим холодом.