Глава 25 - Нин Муюнь: «И кто же виноват, что в три года меня похитили?!»
— Смотри сюда!
Нин Муюнь взмахнул окровавленным документом и ткнул иссечённым пальцем в графу подписи:
— Разуй глаза! Здесь стоит подпись одной только Нин Сицзе!
Нин Лолин, хлопая глазами, робко спросила:
— Нин Муюнь... что ты хочешь этим сказать?
— А то, — юноша смерил родственников холодным, отстранённым взглядом, — что я расторгаю узы со ВСЕЙ семьёй Нин. И, помимо этой дряни, — он кивнул на скулящую в грязи Нин Сицзе, — здесь не хватает подписей ещё ВОСЬМИ человек! Когда вся ваша свора поставит свои автографы — тогда и придешь! А до тех пор я к этой бумажке даже не прикоснусь.
— Ты-ы-ы!..
Нин Цанму и его дочери чуть не захлебнулись от возмущения, но подойти ближе никто не решился.
И тут Мэй Юаньюань, сидевшая в луже, вдруг вскинула голову:
— Почему восьми?! Нас же девятеро!
Нин Муюнь одарил её взглядом, от которого веяло могильным хладом:
— Из списка семьи Нин я вычеркнул этого ублюдка Нин Цзибо. Он — не Нин. Нас ничего не связывает, и рвать мне с ним нечего!
— Негодяй!
— Мерзавец!
Нин Цанму и Нин Яньцзюнь взревели от обиды.
— Заткнись, мразь! — Мэй Юаньюань в исступлении вскочила с земли и, подскочив к Нин Муюню, изо всех сил влепила ему пощёчину. — Тварь! Как ты смеешь называть моего сына ублюдком?! Я из тебя дух вышибу!
Вымотанный жестокой дракой Нин Муюнь не успел увернуться. Тяжёлая ладонь матери со свистом врезалась в его щеку, оставив багровый отпечаток.
— Немедленно проси прощения у Цзибо, иначе я...
БУМ!
Кулак Нин Муюня вылетел словно из пушки.
Без тени жалости он врезал Мэй Юаньюань прямо в лицо.
Женщина не успела даже охнуть — удар сбил её с ног, и она рухнула прямо рядом с Нин Сицзе, вывалявшись в грязи. От былого лоска и спеси «благородной светской дамы» не осталось и следа...
— Мама!
— Жена!
Мэй Юаньюань, держась за распухающую щеку, с немым ужасом уставилась на сына. За последние два дня этот выродок поднял на неё руку уже во второй раз!
Боль в лице доводила её до безумия. Какая немыслимая дерзость! Этот подлец смеет бить собственную мать! Он точно попадет в ад!
— Ты... ты опять ударил меня?! Я твоя мать! Как ты смеешь?!
— Заткнись, — Нин Муюнь наклонился над ней, глядя прямо в глаза. — Мэй Юаньюань, это был последний раз. Если еще хоть раз распустишь руки — одним кулаком ты не отделаешься!
Он бросил измазанные в грязи бумаги ей на грудь:
— Соберите остальные восемь подписей. И только тогда звоните мне.
— Тварь...
Нин Муюнь развернулся и пошёл к воротам.
Нин Цанму и остальные, видя, что он направляется к ним, в панике попятились:
— Ты... ты что задумал?!
Нин Муюнь даже не удостоил их взглядом. Он просто прошёл мимо, давя сапогами грязь.
Лишь когда его фигура удалилась на пару метров, Нин Цанму осознал, как трусливо они выглядели. Обида и унижение застряли комом в его горле. Он искренне не понимал: как этот послушный, забитый мальчишка в один миг превратился в дикого зверя?! Ведь ещё до свадьбы он смотрел родителям в рот и ловил каждое слово! Неужели побег Шэнь Юньянь так сильно повредил его рассудок?!
Всё из-за этого паршивого Шэнь Вэньшаня! Не воспитала дочь — вот парень и сошёл с ума!
Нин Яньцзюнь с налитыми кровью глазами закричала ему вслед:
— Нин Муюнь! Тебе это даром не пройдёт! Я сейчас же звоню в полицию, тебя гнить отправят на нары!
Нин Муюнь даже не обернулся.
Нин Лолин, глядя на его одинокую, мокрую от дождя спину, ощутила странный, липкий страх. Она не выдержала и крикнула:
— Нин Муюнь! Ну почему ты стал таким жестоким?! Цзибо, старшая сестра, Жаньжань, мама — они же твоя кровь! Твоя семья! За что ты так с ними?! Неужели у тебя совсем нет совести?!
Нин Муюнь остановился. Медленно, словно во сне, он повернул голову к Нин Лолин:
— Нин Лолин. С тех пор, как меня нашли и вернули в этот дом в шестнадцать лет, прошло восемь лет. Восемь длинных лет.
Его голос был тих, но проникал в самое сердце:
— Ты прекрасно знаешь, как вы ко мне относились. Меня сотни раз избивали до состояния, когда я не мог встать с пола. И где же ты была тогда? Почему не вступилась? Я от тебя за все восемь лет не услышал ни единого теплого слова! Почему ты тогда не спрашивала у остальных, есть ли у них совесть?! Или, по-твоему, «совесть» — это когда я молча терплю ваши издевательства?!
Нин Муюнь в упор посмотрел на бледную сестру:
— А теперь я хочу спросить тебя, Нин Лолин. Ты была слепа, когда меня калечили?! Ты была глуха, когда я кричал от боли?! Есть ли совесть у ТЕБЯ?! И человек ли ты вообще после этого?!
— Я... — Нин Лолин смешалась, но тут же нашлась, заломив руки: — Но мы же делали это ради твоей же пользы! Ты провёл в приюте тринадцать лет, набрался там уличной грязи и дурных привычек! Если бы мы тебя не воспитывали, кем бы ты вырос?! Мы строжились с тобой только из любви!
Услышав её слова, струхнувшие было родственники вновь приободрились. В их глазах опять вспыхнула праведная ярость: Вот именно! Мы старались ради него, а он, неблагодарная скотина, отвечает нам злом!
— Ради моей пользы?.. — Нин Муюнь горько, беззащитно усмехнулся. — Нин Лолин, от вашей фальши меня тошнит. В приюте я был лучшим учеником и вел себя безупречно. Но даже если бы у меня и были «дурные привычки» — чья в этом вина?!
— Наша?!
— Да! Я должен был с детства получать лучшее образование и жить в тепле! Но кое-кто разрушил мою жизнь!
Нин Муюнь смерил Нин Лолин уничтожающим взглядом:
— Так кто же виноват в том, что в три года меня похитили и выбросили на свалку?!