Глава 24 - Нин Сицзе, между нами теперь только смерть!
Оказывается, молодой господин Муюнь вовсе не был слабаком или трусом. Он просто слишком долго чтил сыновий долг и родственные узы, прощая этой семейке любые бесчинства.
Но глядя на то, с какой невероятной силой и яростью обрушиваются его кулаки на виновницу, становилось понятно: если бы Нин Муюнь с самого начала не сдерживал себя, вся эта свора не продержалась бы против него и пяти минут!
И слугам отчаянно хотелось верить, что этот ад для него наконец закончился. Ведь Нин Сицзе была самой настоящей змеёй в этом доме. Понукания, избиения, ночные наказания на морозе, переломы и больница — она творила всё это с улыбкой на лице. Сколько раз бедный парень лежал в крови, а они не смели даже подать ему стакан воды!
И вот теперь тиран корчился в грязи у ног своей бывшей жертвы.
Нин Муюнь не знал, о чём думают челядинцы. Его лицо оставалось застывшим, словно посмертная маска. Он просто продолжал бить.
Под градом сокрушительных ударов гордая Нин Сицзе наконец сломалась.
Сегодняшний Нин Муюнь казался ей выходцем из преисподней. Этот жуткий образ намертво впечатался в её память, превращаясь в вечный, парализующий страх. Инстинкт самосохранения выбил последние остатки спеси из онемевшего тела. С трудом преодолевая боль, она дрожащими, окровавленными руками закрыла избитое лицо.
Она до ужаса боялась, что этот «выродок» действительно забьёт её до смерти прямо здесь, на газоне!
Сделав ещё несколько ударов, Нин Муюнь тяжело задышал. Когда его костяшки в третий раз врезались в сухие локтевые кости сестры, пронзительная боль от собственных ожогов наконец привела его в чувство.
Он медленно разжал окровавленный кулак и выпрямился.
Глядя на сжавшуюся в комок, скулящую в грязи Нин Сицзе, юноша не ощутил ничего, кроме звенящей пустоты.
— Нин Сицзе. Всё, что ты сделала со мной сегодня, я запомню навсегда.
— Я... я больше не буду... — Нин Сицзе едва приоткрыла один опухший глаз, с диким ужасом глядя на него снизу вверх. — Прости... я больше никогда...
— Мне не нужны твои извинения, — перебил её Нин Муюнь.
Его кровь кипела, словно раскалённая лава, но голос звучал холоднее могильного хлада:
— Нин Сицзе, ты ведь так любишь уничтожать то, что дорого другим? Что ж, я сыграю с тобой в эту игру.
Нин Муюнь наклонился ближе и прошептал ей прямо в окровавленное ухо:
— Я, Нин Муюнь, клянусь: я найду всё, что тебе дорого в этой жизни, и уничтожу это. Вещь за вещью. Человека за человеком. Отныне и до самого конца между нами только смерть!
ГРОМ!
В небесах раскатисто ухнул молниеносный разряд, будто сама судьба скрепила его суровую клятву.
— Нин Муюнь! А ну прекрати, тварь! — Мэй Юаньюань наконец вырвалась из оцепенения и с визгом бросилась на газон. — Ах ты, мерзавец! Как ты смеешь так избивать родную сестру?!
— Сицзе! Сицзе-а! Что с тобой?! — Женщина упала на колени в грязь, прижимая израненную дочь к себе. — Доченька моя, ты жива?!
Нин Сицзе в панике забилась к матери под крыло, дрожа всем телом при одном взгляде на леденящее лицо брата.
Видя, во что превратилась её старшая, самая любимая дочь, Мэй Юаньюань зашлась в истошном рыдании, заходясь от ненависти к сыну:
— Нин Муюнь! Поганый ты выродок! За что?! За какую-то кучу старого мусора ты едва не убил родную сестру?! Да есть ли в тебе хоть капля человеческого?! Ты просто зверь! Настоящее чудовище! Зачем я только родила тебя на свет?! У меня нет такого сына! Чтоб ты издох, тварь! Убирайся из нашего дома!
Нин Муюнь смотрел на рыдающую от горя мать, и в его душе расплывалась горькая, ледяная ирония.
Какая прекрасная, любящая мать!
Оказывается, в её груди есть место для материнской любви?
Так почему же за все эти годы ему не досталось ни единой капли?!
Четырнадцать лет в приюте. Восемь лет в этом аду.
Сколько раз его избивали до полусмерти? Сколько раз ломали рёбра, отбивали внутренности, резали ножами, жгли сигаретами и обваривали кипятком?! Каждая из этих тварей приложила руку к его мучениям!
И Мэй Юаньюань часто стояла рядом и спокойно смотрела на это!
Почему же она ни разу не заплакала о нём? Почему ни разу не заступилась, когда его превращали в кровавое месиво?!
А стоило ему один-единственный раз дать сдачи этой гадине — и он тут же стал «чудовищем, которое должно издохнуть»?!
А-ха-ха-ха! Какая трагикомедия!
Эта семейка хуже диких зверей. Не пройди он через смерть и перерождение, он так и остался бы навеки заперт в липкой паутине «семейного долга» и «родственной любви», так и не дерзнув поднять голову!
Сердце Нин Муюня окончательно превратилось в камень. Ему больше не о чем было говорить с этой женщиной. С этого момента Мэй Юаньюань перестала для него существовать.
Он повернулся, намереваясь уйти, но носок его ботинка зацепил намокшие бумаги.
Два листа соглашения, залитые кровью Нин Сицзе, выглядели жутко.
Нин Муюнь медленно нагнулся, поднял документы и расправил их дрожащими от боли пальцами.
Ну конечно...
На его губах заиграла презрительная ухмылка.
В своём репертуаре. Порода Нин во всей своей красе!
Условия «добровольного отказа от родства» были просто потрясающими. Нин Сицзе требовала не просто полного отказа от наследства, но и обязывала Нин Муюня вернуть всё, что он когда-либо получил от семьи Нин, включая деньги, оставленные ему почившим дедушкой!
Он явно недооценивал глубину их гнили.
Ещё раз бегло пробежав глазами по тексту и убедившись, что не ошибается, Нин Муюнь смерил сестру уничтожающим взглядом.
— Не бей меня! Не бей! — заверещала Нин Сицзе, еще сильнее зарываясь в объятия матери.
Нин Муюнь даже не посмотрел на её истерику.
— Нин Сицзе, этот договор я подписывать не буду.
Нин Цанму, услышав это, судорожно перевёл дух и тут же попытался вернуть себе отцовский авторитет:
— Негодяй! Раз не хочешь отрекаться от семьи, с какого перепугу ты изуродовал сестру?! Она же твоя старшая сестра, скотина! Где твоя совесть?!
— Нин Цанму... — тихо проговорил Нин Муюнь.
От этого тона Нин Цанму инстинктивно отшатнулся назад:
— Ты... ты что задумал?!
Нин Яньцзюнь и Нин Лолин тоже отступили на шаг. Ситуация была слишком опасной, они боялись подходить близко.
Нин Муюнь с ледяным презрением оглядел их трусливые позы:
— Не обольщайся, старик. Мои слова остаются в силе. Я, Нин Муюнь, навсегда рву все связи с каждым из вас!
— Ах ты, тварь! — снова взвизгнула Нин Яньцзюнь. — Раз хочешь порвать — так подписывай бумаги! Какого черта ты кочевряжишься?!