Глава 83
В это же время Чэнь Сяо был поглощен продумыванием интерьера для своей новой виллы.
Он как раз размышлял над планировкой спальни, когда тишину дома нарушил резкий звонок мобильного.
Чэнь Сяо ответил на вызов, и из трубки раздался голос директора Ли.
— Режиссёр Чэнь, я связался с заместителем министра науки и технологий. Вы свободны для ужина вечером второго числа?
— Да, вполне, — отозвался Чэнь Сяо.
— Хорошо, тогда я попрошу своего секретаря чуть позже прислать вам адрес.
— Договорились, спасибо вам, директор Ли.
— Что касается следующего назначения на пост советника по вопросам политики, то оно уже одобрено, — продолжил тот. — Но вот со званиями режиссёра высшей категории и сценариста высшей категории придется немного подождать.
— Ничего страшного, я не тороплюсь.
— Тогда до встречи.
Положив трубку, Чэнь Сяо задумчиво потер подбородок.
То, что звания высшей категории еще не утвердили, его не особо заботило. Он рассчитывал получить их после того, как «Прощай, моя наложница» выйдет в эфир. Тогда у него за спиной будет еще одна весомая работа, и у прессы будет меньше поводов для лишних пересудов.
Чэнь Сяо открыл календарь в телефоне.
Завтра вечером состоится премьера фильма «Прощай, моя наложница».
Второго февраля – то есть послезавтра – встреча с заместителем министра науки и технологий и директором Ли.
Тогда-то он и обсудит с директором Ли возможность международного проката своей новой картины.
На том и порешили.
Чэнь Сяо отбросил телефон в сторону и вернулся к чертежам виллы.
…
День пролетел незаметно.
Тридцать первого января, семь тридцать вечера.
До премьеры фильма «Прощай, моя наложница» оставалось всего полчаса.
В одном из элитных жилых комплексов столицы Фан Жун широким жестом указал на диван и улыбнулся сидевшему рядом старику: — Старейшина Гэ, прошу вас, присаживайтесь в центре.
Этот пожилой человек был прославленным мастером пекинской оперы. Несмотря на то что он давно отошел от дел, его влияние в профессиональных кругах оставалось огромным. В современном мире оперы он входил в пятерку лучших и считался живой легендой, за что коллеги и ученики почтительно величали его «старейшиной Гэ».
Однако характер у него был непростой – старик отличался изрядным упрямством. Как только до него дошли слухи, что Чэнь Сяо посмел изменить движения в «Хмельной наложнице», он пришел в ярость и во всеуслышание заявил, что и ноги его не будет на просмотре картины «Прощай, моя наложница».
Фан Жун, сохраняя на лице вежливую улыбку, помог ему устроиться на почетном месте в центре длинного дивана прямо перед телевизором.
Этот почтенный мэтр мало того что сам отказывался смотреть фильм, так еще и публично обвинил Чэнь Сяо в дилетантстве и поднял шум. Разве это не подстава для всей съемочной группы?
Поэтому сегодня Фан Жун пригласил его к себе под предлогом дружеского ужина, а на самом деле – чтобы хитростью заставить посмотреть кино.
Старейшина Гэ, усевшись поудобнее, похлопал Фан Жуна по руке и неспешно заговорил: — Сяо Фан, раз уж мы поужинали, я хочу сказать тебе пару слов. Я ведь не какой-то старый сухарь и вовсе не против того, чтобы ты продвигал оперу через кино. Но разве это не должен делать режиссёр, знающий толк в пекинской опере? С чего вдруг вы позвали этого режиссёра Чэня?
Старик перевел дух и продолжил:
— …Я знаю, что он талантливый актер и у него громкое имя. Понятно, почему вы за него ухватились, но как можно так самовольно кромсать пекинскую оперу? Это же наследие наших предков! Как он посмел в свои-то годы лезть с правками? Он молод, любит новаторство, вечно хочет что-то менять – это ясно. Но вы-то, старики, куда смотрели? Почему не остановили его? И как вообще позволили такому выйти в эфир! Вы что, тоже решили удариться в ересь? Осталось ли у вас в сердце хоть капля уважения к опере? Чтите ли вы нас, своих предшественников?
Старик зашелся кашлем:
— Кхе-кхе! До чего же меня это злит!
Лицо Гэ постепенно наливалось багрянцем. Фан Жун поспешно начал гладить его по спине: — Старейшина Гэ, прошу вас, успокойтесь.
В этот момент из кухни вышла госпожа Фан с тарелкой фруктов. Поставив её на кофейный столик, она присела на край дивана.
— Старейшина Гэ, вы всё о Чэнь Сяо? А ведь он славный малый. Не так давно он очень помог нашему Фан Жуну, открыв перед ним отличную возможность.
Буквально несколько дней назад Министерство культуры пригласило Фан Жуна записать двухчасовую аналитическую программу. И хотя Фан был известным режиссёром, он обычно оставался за кадром. Сотрудничество с министерством и появление на телеэкранах было редким шансом укрепить свою репутацию и статус в индустрии.
Услышав слова жены, Фан Жун заулыбался и закивал, но в душе горько посетовал: «Ах ты негодник, в спину мне ударил…»
Стоило ему немного похвастаться на студии монтажа, как его спокойный отпуск пошел прахом. Ну что за человек! Хотя возможность и правда была стоящая, но… отругать его всё равно хотелось.
Настроение старейшины Гэ немного стабилизировалось, но брови всё еще были хмуро сдвинуты к переносице. Он несколько раз постучал пальцем по столу и веско произнес: — Ну и что с того, что он умеет себя вести? Нужно прежде всего уважать оперу.
— Старейшина Гэ, не сердитесь, он очень уважает наше искусство, — вставил Фан Жун. — Он пожертвовал труппе более трех миллионов.
Старик презрительно фыркнул:
— Тридцать тысяч? Решил просто пустить пыль в глаза?
Фан Жун беспомощно покачал головой. У старика в последнее время стал портиться слух, да и здоровье он не берег, вечно из-за чего-то кипятился. Пришлось уступить. Режиссёр наклонился поближе и громко проговорил: — Старейшина Гэ, я сказал: три, один, один миллиона!
Старик замер. Прошло секунды три, прежде чем он заговорил, и его тон заметно смягчился: — Три… три миллиона? Что ж… это немало.
Он моргнул, потянулся за яблоком и принялся задумчиво крутить его в руках. Помолчав секунд восемь, он выпрямился и, бросив косой взгляд на Фан Жуна, попытался вернуть себе суровость: — Ну, пожертвовал он три миллиона, и что с того? Не думайте, что меня можно купить за деньги. Если ты по-настоящему уважаешь пекинскую оперу, ты не должен вносить в нее случайные правки.
Фан Жун лишь тихо усмехнулся про себя. Три миллиона сделали свое дело – куда подевалась былая уверенность в голосе? Однако вслух он сказал со всем почтением: — Старейшина Гэ, «Прощай, моя наложница» вот-вот начнется. Почему бы вам не взглянуть и не дать пару советов? Считайте, что вы просто наставляете этого мальчишку.
Гэ еще немного помолчал и наконец снизошел:
— Ладно. Похоже, опера ему всё-таки небезразлична, просто парень слишком увлекся новаторством. Так и быть, дам ему шанс и укажу на ошибки.
— Вот-вот, наставьте его, — с готовностью поддакнул Фан Жун.
В это же самое время в одном из отелей Шанхая молодая пара устроилась перед экраном. На столе перед ними дымилась запеченная рыба, стоял чай с молоком и сливовый компот. На большом дисплее в трех метрах от них крутили рекламу киноканала.
Оба они были фанатами «Титаника» и с огромным интересом ждали новую работу режиссёра Чэня.
Девушка прильнула к плечу парня:
— Смотреть премьеру по ТВ даже круче, чем в кинотеатре. Можно сидеть, уплетать рыбу и наслаждаться. Здорово же!
— Согласен, и сразу после фильма можно завалиться спать, не надо искать такси до дома, — с улыбкой ответил юноша, не отрывая взгляда от экрана.
Наступило восемь часов вечера.
Картинка сменилась: реклама исчезла, и на экране появилась заставка государственного удостоверения на прокат фильма.
Спустя мгновение в серых тонах кадра показались двое оперных актеров.
Тот, что был в облачении наложницы Юй, шел легкой, изящной походкой. За ним, тяжело ступая, следовал чуский князь; он казался утомленным и непривычно старым.
Молодые люди у экрана даже не заметили странности цветовой гаммы. Возбужденные ожиданием, они принялись разворачивать фольгу на рыбе.
Но едва они успели отправить в рот по первому кусочку, как экран потемнел. Из темноты медленно проступили четыре алых иероглифа: «Прощай, моя наложница».
Плачущий звук эрху, в который вплетался рокот гонгов и барабанов, мгновенно окутал комнату атмосферой тоски и одиночества.
Девушка замерла с палочками в руках. Она невольно вздрогнула и прошептала: — Почему всё так мрачно? Неужели это будет трагедия?
— Ничего страшного, «Титаник» ведь тоже был трагедией, — парень беззаботно пожал плечами.
Трагедия – это даже хорошо. После «Титаника» его подруга долго рыдала у него на плече, признаваясь во всех своих чувствах. У обоих глаза были на мокром месте, но на душе было сладко.
Нужно верить режиссёру Чэню. Едим дальше!