Глава 270: «Ничего не случилось, и это греет душу? Неужели у меня паранойя?»
История на экране продолжается.
Зима миновала, и пришла весна.
Фугой бросил играть, а его жена Цзячжэнь вернулась к нему вместе с обоими детьми.
Гнетущая атмосфера в кинозале тоже немного разрядилась.
В одном из шанхайских кинотеатров на последнем ряду сидит семья из трех человек: супруги лет сорока и их сын-подросток.
Чжоу Цзюань, сидящая с самого края слева, не отрывает взгляда от экрана.
Стены в доме Фугоя облупились, пожелтели и почернели – этот дом и в подметки не годится его прежней родовой усадьбе.
Но в этом убогом жилище горит уютный желтый свет; муж и жена, укрывшись цветастым одеялом, строят планы на будущее: занять у кого-нибудь денег, открыть лавочку и зажить по-человечески.
Картина дышит миром и теплом.
Хотя зритель только что видел, сколько лишений выпало на долю Фугоя, при взгляде на эти кадры внезапно рождается чувство, что надежда еще жива.
Чжоу Цзюань тихонько вздохнула:
— Потрясающий фильм. Неужели жизнь наладится?
Сын покачал головой и с уверенностью отрезал:
— Скоро обязательно что-то случится.
Не успел он договорить, как сцена сменилась: Фугой пришел к Лун Эру просить в долг.
— Ну всё, — вздохнул сын. — Сейчас его точно унизят.
Лун Эр был тем самым негодяем, который жульничал за игорным столом и хитростью отобрал у Фугоя поместье.
«Ну вот, через пару секунд начнется очередная пытка», – пронеслось в головах зрителей.
Под тревожными взглядами сотен людей экранный Фугой попросил денег.
Лун Эр взял чайник, придерживая носик, уселся в кресло, закинув ногу на стул, и, покосившись на Фугоя, изрек: — Испокон веков люди помогали в беде, но не в нужде. Давай так: я одолжу тебе кое-что, что действительно поможет выбраться из нищеты.
С этими словами Лун Эр поднялся, отвел Фугоя на склад и отдал ему ту самую куклу театра теней, которая принадлежала ему, когда он сам еще был хозяином труппы.
Кадр сменился, и вот уже Фугой поет, давая представление театра теней.
Многие зрители перед экранами замерли в легком недоумении.
Сын в той семье удивленно воскликнул:
— Ого, он не стал добивать лежачего? А этот парень не так уж плох.
Отец семейства покачал головой, а затем с одобрением добавил:
— Этот персонаж прописан очень реалистично. В жизни ведь не так много безумных злодеев, которые только и заняты тем, что методично уничтожают главного героя.
Лун Эр ищет выгоду, но как владелец труппы он понимает, что нужно уметь прощать и оставлять людям путь к отступлению. Конечно, он не станет наживать врагов без веской причины.
Чжоу Цзюань согласно кивнула.
На экране Фугой вместе с труппой зарабатывал на жизнь театром теней, а Цзячжэнь дома заботилась о матери. Весна сменялась осенью, и жизнь потихоньку входила в мирное русло.
Глядя на это, женщина перевела дух, и ее тревожное сердце начало успокаиваться.
«Сын и впрямь поднял лишний шум. Утром еще велел нам взять салфетки».
По дороге в кинотеатр он твердил, что этот режиссёр обожает наносить подлые удары в самое сердце.
«Похоже, дома придется серьезно поговорить с ребенком».
«Как можно быть таким непочтительным?»
«В шутках тоже надо знать меру!»
«Разве можно так говорить о режиссёре? С чего бы ему быть жестоким?»
В начале всё и правда было трагично: Фугой сбился с пути, и его жизнь покатилась под откос.
Но ошибки, рождение, старость, болезни и смерть – такова человеческая природа.
Дальнейший сюжет казался вполне душевным.
Однако постепенно госпожа Чжоу начала цепенеть.
Только дела в семье Фугоя пошли на лад, как штык солдата Гоминьдана с глухим звуком пронзил занавес театра теней, разлучив Пань Бичжэна и Чэнь Мяочан, чей роман разворачивался под нарисованной луной, а заодно разлучив и самого Фугоя с его близкими.
Фугоя забрали в армию.
К счастью, он выжил.
Вместе с Чуньшэном из своей труппы они оказались единственными уцелевшими в своем отряде, попали в плен к Народно-освободительной армии и какое-то время проработали на благо революции.
Позже бойцы НОА предложили им выбор: вернуться домой или вступить в ряды армии.
Чуньшэн, мечтавший водить машину, решил продолжить путь с революцией.
Фугой же предпочел взять деньги и отправиться в родные края.
Но где тонко, там и рвется, и беда всегда идет по пятам за несчастным.
Вернувшись наконец домой, он узнал, что мать умерла, а дочь онемела после тяжелой лихорадки…
Сидя перед экраном, Чжоу Цзюань откинулась на спинку кресла, закрыла лицо руками и тяжело вздохнула.
— Какое горе! — Прошептала она.
Внезапно она поняла, что сын был прав. Этот автор буквально зарезал их надежду.
После того как Фугой бросил играть, он искренне хотел заботиться о семье. Он стал хорошим мужем.
Цзячжэнь была образцовой женой. Каждый день до рассвета она разносила воду по домам вместе с маленькими сыном и дочерью, чтобы заработать хоть какие-то гроши. Она в одиночку поднимала двоих детей.
Фэнся тоже росла чудесным ребенком. Да и мать Фугоя была кроткой и доброй женщиной.
Но в двери этой любящей семьи несчастья стучались одно за другим.
Слишком горько, слишком невыносимо.
Впрочем, если подумать, в этом была своя доля тепла – по крайней мере, они по-настоящему любили друг друга.
«Постойте, что я делаю?»
«Пытаюсь отыскать крупицы сахара среди битого стекла?»
«Неужели нужно так унижаться, чтобы просто посмотреть кино? Ох…»
Едва она об этом подумала, как раздался подавленный голос сына: — Мам, ты на днях спрашивала меня, что значит чувствовать тепло, глядя на труп. Вот именно это я сейчас и чувствую, понимаешь?
— Понимаю, — вздохнула Чжоу Цзюань.
Только что она считала ребенка грубым, а теперь видела, что он зрит в корень.
Разве можно быть настолько жестоким?
Чжоу Цзюань смахнула слезы в уголках глаз и снова уставилась на экран.
«Ох, разработчикам софта для покупки билетов давно пора сменить жанр этого фильма».
«Не надо ставить метку „драма“, пишите сразу – „хоррор“».
От этого фильма бросает в дрожь: каждую секунду боишься, что кто-то умрет.
И стоило ей об этом подумать, как на экране действительно наступила смерть – погиб Лун Эр.
Поскольку власти решили конфисковать бывшее поместье семьи Фугоя, Лун Эр воспротивился, избил чиновников и поджег усадьбу.
Состоялся показательный суд, приговор – расстрел.
Фугой смотрел, как Лун Эра ведут на казнь, и от ужаса едва не лишился чувств. Он бросился домой, вставил в рамку свидетельство о своем участии в революции и еще раз подтвердил их с Цзячжэнь происхождение.
К счастью, теперь они официально считались бедняками.
— Быть бедным – хорошо, — вздохнул Фугой. — Быть бедным – это благо, нет ничего лучше, чем быть простым человеком.
Как только эти слова прозвучали, время на экране перескочило в 1958 год под звуки радиопередач о «Большом скачке» и выплавке стали.
Оба ребенка Фугоя, Фэнся и Юцин, уже немного подросли.
К несчастью, Фэнся так и не заговорила, а озорные мальчишки то и дело исподтишка стреляли в нее из рогаток.
Желая заступиться за сестру, Юцин сначала подрался с шайкой детей на улице, а потом выпросил в столовой полную чашку лапши, насыпал туда побольше чили и вывалил всё это варево прямо на головы обидчикам сестры.
…
Девушка, сидевшая рядом с Сюй Бинем, воскликнула:
— Юцин такой милашка, и дети у них такие рассудительные!
Ее спутник нахмурился и дернул ее за рукав:
— Плохо дело. Неужели на его семью донесут?
Девушка прикрыла рот ладонью и ахнула:
— Ой, и правда, это же конец!
И действительно, родители сорванца в ярости обвинили семью Фугоя в том, что они «учинили погром в столовой, а значит, вредят делу Большого скачка».
Но, к счастью, обошлось.
Фугой лишь несколько раз огрел Юцина подошвой башмака прямо в столовой. Но вскоре в семье снова воцарился мир.
Глядя на эту счастливую, любящую семью, девушка вздохнула:
— Всё в порядке? Неужели теперь всё будет хорошо? Мне так радостно, что аж страшно.
Тихо произнеся это, она нахмурилась:
— Черт… от этого фильма у меня, кажется, начинается паранойя.
Спутник согласно кивнул:
— Ага. Я не знаю, каково приходится Фугою, но за этот час я кожей почувствовал, как тяжело жить, когда постоянно пребываешь в страхе!
Сюй Бинь, сидевший по соседству, поджал губы.
Дело не в их паранойе, а в том, что сценарист – настоящий подлец.
В фильме уже несколько раз повторялся один и тот же прием.
Сначала зрителю внушают, что сейчас по сюжету нанесут удар, но удара не происходит – напротив, наступает момент тихой радости и душевного тепла.
И зритель начинает сомневаться в себе.
Находятся даже доверчивые добряки, которым становится стыдно за свои подозрения: «Как я мог так плохо думать о создателях? Зря я их ругал, какой же я грешник!»
И именно в этот момент сюжет совершает резкий поворот, и автор наносит сокрушительный удар, чтобы все наконец поняли, что такое истинное коварство!
Вспомнив об этом, Сюй Бинь тихо вздохнул.
«Ох, как же это дешево».
«Я всерьез подозреваю, что, когда этот человек пишет текст, он втайне посмеивается, представляя, как зрители будут обливаться слезами!»