Глава 33: Путешествие (1)
Я ненавидел жару.
Это было первое, что я осознал спустя несколько дней, проведённых в ветреном, жарком и сухом климате Каменных Когтей. Вполне очевидный момент, если учесть несколько моих характеристик: тело, совершенно не приспособленное к теплоотведению, покрытое толстым слоем жира и мышц, да ещё и густым мехом, прекрасно удерживающим тепло. Здесь не нужно было пустыни с температурой кипящей лавы, чтобы я начал задыхаться, как собака на полпути к загробной жизни.
Медведи на Земле — за исключением, может, одного-двух видов — не были известны своей любовью к высокой температуре, и здесь было то же самое. Фурболги не были исключением, тем более что мы прекрасно жили в климате, подходящем для белых медведей, с которыми мы были примерно одного веса и размера. В сущности, мы были смесью кодьякских и белых медведей — вряд ли тот тип, что живёт в пустынях.
Мы не были приспособлены к климату, который хотя бы немного выходил за рамки умеренного, будь то жара, засуха или тропики. Эти горные хребты не были полностью пустынными: тут было много растительности и несколько больших постоянных водоёмов, но всё равно было невыносимо жарко.
Иногда даже в Ясеневом лесу было некомфортно от жары! Ну, пока мы не линяли, но и тогда было паршиво.
Вот почему никто из нас не селился здесь и южнее, в Южном Калимдоре. Какой смысл фурболгам жить в тропических лесах, душных болотах и других вариациях жарких, сухих районов: пустынях, саваннах и горах? И Мулгор не был сильно лучше, хоть и прохладнее. Это были зелёные равнины, не предлагавшие нашей расе ничего, кроме любопытства: ведь это были священные земли тауренов.
Вот почему я так чертовски ненавидел жару.
Я не любил её и будучи человеком. Теперь это отвращение стало только сильнее, и я никогда не думал, что буду скучать по способности потеть.
Однако были два спасения. В зависимости от времени суток и высоты температура могла сильно падать, становясь комфортной для меня, а форма летучий мыши переживала климат этого региона куда лучше.
Это стало новым аргументом в пользу изучения и совершенствования магии превращений и контроля тела — чего я раньше особо не рассматривал.
Потому я и шёл посреди ночи. Воздух был сухим и ветреным, но, по крайней мере, мне не казалось, будто мои внутренности одновременно варятся и усыхают. Не то чтобы это меня убивало — любой урон я мог легко нейтрализовать за счёт маны, но несмотря на многие мои повадки, страдать мне не нравилось.
Особенно когда это головная боль от теплового удара и общее недомогание, вроде сильной жажды — моя магия снимала почти все вредные последствия, пока я не перегибал палку. Я ведь оставался живым существом, даже с магическими «читами», но это не значило, что ощущения и психическое восприятие жажды или чего-то подобного исчезали.
Эликсиры тоже могли помочь, но я предпочитал использовать их целенаправленно.
— Хм? — пробурчал я, присев у кустов, с трудом выживающих в этих условиях.
Моя цель росла у их основания: смесь орхидей, индийских труб и раффлезий — если судить по внешнему виду. Пахли они не как трупы, хоть и были паразитами — и мне они были нужны.
Я стянул с плеч рюкзак из живого дерева и достал из него старый эльфийский кожаный блокнот с подкладкой, корни расходились по моему приказу. Я пролистал пожелтевшие страницы аккуратными движениями когтей, пока не нашёл зарисовку растения, которое сейчас видел перед собой, с приписками внизу.
Мне повезло, что я хоть немного лучше рисовал, чем писал. Иначе я бы тут завис надолго, разбирая свой почерк: кучу сокращений, стрелочек, подчёркиваний, аббревиатур и приклеенных бумажек или тонких кусочков коры, добавленных ради симметрии, в которой даже я уже не видел логики.
Некоторые вещи не менялись. Отсутствие современных средств записи тоже не помогало. Перьевые ручки — это сущий ад. Мои записи едва читаемы даже для меня самого. Но были и плюсы.
Я писал на Урсине, Дарнасском, а также на своём ржавеющем французском и английском. Даже если мои записи кто-то переведёт, понять их будет сложно, особенно потому что я писал на всех языках вперемешку, в зависимости от того, как было короче.
Тут было много важной информации: от того, что я помнил из лора, до теорий, планов и исследований — проклятье отсутствия фотографической памяти.
Хотя большинство первых трёх — полный бред. Я записывал всё, что помнил из той кучи противоречий и кривых допущений, что составляли лор Warcraft. Делал это много раз, и каждый раз он отличался — иногда немного, иногда значительно.
— Алые трубы, наконец-то нашёл вас, — улыбнулся я.
Моя левая лапа засветилась зелёным с красными отблесками, стимулируя растения, а правая, с точностью, опровергающей её размеры, исполняла роль опылителя.
Через несколько минут всё было собрано: новые пометки в блокноте, две небольшие подписанные хрустальные колбы с семенами и спорами этих односторонних симбионтов — и всё это лежало в кожаной сумке.
Сбор растений — одна из причин, по которой я был здесь, хоть и не основная. Нужно было отмечать, где и как они растут, и брать образцы организмов, редких или отсутствующих в Ясеневом лесу. Иногда они использовались как реагенты или инструменты, а иногда — просто как украшения.
Казалось бы, мелочь. И в каком-то смысле это было так. Не у всего, что я собирал, было чёткое предназначение или потенциал. Но это не значит, что ими можно было пренебречь. Да и занятие было расслабляющее и приятное — как заполнять Покедекс. Никогда не знаешь, где найдёшь золото.
Довольный, я взмыл в небо: мои руки стали крыльями, соединёнными с ногами перепончатой кожей, тело трансформировалось. Затем я спикировал, схватил в челюсти странную ветвь и улетел.