Глава 101: «Оно»
174. Игра «Национальная судьба» Кажется, я стал NPC
— Черт… — пробормотал он. — Когда я расспрашивал шахтеров, они ни словом не обмолвились о каких-то правилах.
Справившись с угрозой остаться без света, Линь Цинму немного перевел дух, но тут же вспомнил: в собранных им ранее сведениях действительно не упоминалось ни о каких правилах в этих местах.
Впрочем, вскоре Линь Цинму догадался, в чём причина:
— Точно, они же рассказывали, что перед спуском в шахты им всегда завязывали глаза и затыкали уши. Должно быть, конвоиры сами следили за тем, чтобы они не нарушили правила.
Поскольку Линь Цинму только что отдал куртку на растопку факелу, теперь он почувствовал легкий озноб.
Вздрогнув от холода, Линь Цинму не решился больше задерживаться. Он покрепче перехватил стаббер, одолженный ему Лю Баем, и паника в груди немного утихла.
— Я человек, я человек… — без конца шептал он.
Линь Цинму твёрдо заучил все пять правил и, чтобы избежать беды, непрестанно бормотал эти слова на ходу.
Однако вскоре, когда Линь Цинму миновал уже две развилки, строго следуя правилу «всегда выбирайте крайний левый проход», зрители в трансляции заметили нечто неладное:
«Постойте, постойте! Вы заметили, что Линь Цинму сейчас говорит: „Я — чернокамень“?!» — страна Цзючжоу
«Вот дерьмо! Ты сказал, и до меня только дошло, а ведь я сам до этого не замечал! Что это, ментальное осквернение?» — Британия
«Я на минутку уходил на стримы других стран, а когда вернулся, сразу почуял неладное». — страна Цзючжоу
«Если даже на нас, простых зрителей, это влияет, выходит, достаточно просто увидеть изнутри эти шахты или услышать звуки оттуда, чтобы подвергнуться воздействию…» — Страна Медведей
«Это же просто кошмар! От такого невозможно защититься! Линь Цинму без конца повторял „я человек“, но его сознание все равно исподволь переписали на „я — чернокамень“!» — Страна Звезд и Полос
«Постойте… Кажется, я понял, откуда берется этот чернокамень… — страна Цзючжоу, в ужасе»
Внутри инстанса глаза Линь Цинму становились все более пустыми, а его бормотание «я — чернокамень» звучало все громче и громче.
В этот момент пламя на одном из факелов неподалёку внезапно сильно уменьшилось.
Хотя в голове Линь Цинму набатом стучали слова «я — чернокамень», он повиновался чистому инстинкту выживания: стянул с себя последнюю рубаху.
Стоило ему снять её, как откуда-то из темноты налетел резкий порыв холодного ветра.
Обжигающий холод привел Линь Цинму в чувство, и он мгновенно осознал, что только что с ним происходило.
— Я ведь был на волосок от гибели… — прошептал он.
Линь Цинму прошиб холодный пот, руки и ноги задрожали от запоздалого страха.
Однако сейчас первостепенной задачей было покормить угасающий факел.
Не теряя ни секунды, он подбежал к факелу со снятой одеждой в руках и стал ждать, пока тот «поглотит» её.
Когда пламя факела вновь разгорелось ровным и ярким светом, Линь Цинму лихорадочно принялся искать выход из положения.
— Точно! Можно же сделать вот так! — Воскликнул он.
Под удушающим давлением смертельного страха разум Линь Цинму заработал на пределе возможностей, и он быстро придумал способ борьбы с ментальным осквернением.
Найдя на земле острый камешек, он процарапал им стену шахты. Убедившись, что след выходит достаточно четким и заметным, Линь Цинму перешел к делу.
Каждые десять шагов он останавливался и высекал на каменной стене: «Я человек».
Закончив писать, он обязательно сравнивал свежую надпись с предыдущими, проверяя каждую букву.
Пусть этот способ и отнимал кучу времени, он действительно помогал Линь Цинму противостоять ментальному осквернению.
В параллельных инстансах Избранник небес из Страны Часов тоже заметил изменения в пустотном щите и успешно проник в шахты, однако ему повезло меньше, чем Линь Цинму: он не успел вовремя осознать, что его восприятие себя изменилось.
«Я — чернокамень».
В результате большая часть его тела уже превратилась в чернокамень, а жители Страны Часов в панике бросились бежать за границу.
Линь Цинму блуждал ещё больше часа. Его рассудок балансировал на грани безумия: близость смерти, липкий страх и бесконечно повторяющийся пейзаж делали своё дело.
Поскольку ему то и дело приходилось скармливать одежду факелам, сейчас на Линь Цинму остались лишь трусы да легкие штаны.
Если он не найдёт никакого другого горючего материала, кроме чернокамня, то бог с ней, с плашкой «18+» на трансляции, — куда страшнее было то, что случится, когда факелы окончательно погаснут.
Наконец Линь Цинму наткнулся на труп.
Если точнее, это был иссохший скелет.
На костях все ещё висело истлевшее тряпье, которое сейчас было нужно Линь Цинму как воздух.
— Не обессудь, брат… — прошептал Линь Цинму и сглотнул слюну. Он аккуратно снял лохмотья со скелета и натянул их на себя.
К счастью, скелет оказался самым обычным: он не вскочил внезапно с криком: «Кто украл мою одежду?!»
В тот момент, когда Линь Цинму уже собирался идти дальше, его наметанный глаз заметил, что земля под скелетом как будто была перекопана и заметно отличалась по цвету от окружения.
Справившись с накатившим страхом, он глубоко вздохнул, бережно отодвинул кости в сторону и принялся разрывать руками подозрительную землю.
И действительно — внизу скрывалась зацепка.
Раскопав совсем немного, Линь Цинму наткнулся на ржавую железную пластину размером с ладонь. На ней виднелись слова, выцарапанные чем-то острым.
Линь Цинму принялся внимательно вглядываться в надпись. Чтобы лучше запомнить, он читал вслух, едва шевеля губами:
«Оно любит кровь. С её помощью можно ненадолго отвлечь Его внимание.
Оно ненавидит свет, поэтому при Его появлении сияние угасает.
Если вы столкнетесь с Ним, лучше покончите с собой — так будет менее болезненно.
Если хотите выжить, вы должны помнить: гимн человечества — это гимн мужеству».
Когда Линь Цинму дочитал до конца, его зрачки резко сузились, а пальцы, сжимавшие железную пластину, задрожали.
— Дело дрянь, неужели придётся играть в кошки-мышки? — пробомотал он.
Сделав несколько глубоких вдохов, Линь Цинму заставил себя успокоиться и прогнать тревогу.
— Я запомню… — твёрдо произнёс он. — Я не потеряю мужества…
Линь Цинму навечно запечатлел последнюю фразу в своей памяти, и в его взгляде вновь загорелась та непоколебимая решимость, с которой он когда-то переступил порог этого инстанса.