Глава 48
Мы препирались прямо на улице добрых двадцать минут, яростно и громко отстаивая свои абсурдные позиции, прекрасно понимая всю комичность ситуации и абсолютно не парясь по этому поводу.
На очередном перекрестке обнаружился крошечный, зажатый между домами букинистический магазин с выцветшей деревянной вывеской «Пыльные страницы».
— Зайдем, — скомандовала Донна, толкая тяжелую дверь с колокольчиком.
Внутри густо пахло старой переплетной бумагой, клеем и бесконечными возможностями. В дальнем, тускло освещенном отделе философии я совершенно случайно наткнулся на чудом уцелевшее первое издание «Пути закона» Оливера Уэнделла Холмса-младшего. Мой привычный, холодный расчетливый интерес мгновенно сменился неподдельным, щенячьим восторгом библиофила.
— Донна, посмотри на это. Это 1897 год издания. Оригинальный тканевый переплет. Та самая знаменитая лекция Холмса о том, что реальное право — это всего лишь циничное предсказание того, как поступят суды в конкретном случае, а вовсе не красивый свод высоких моральных принципов.
Я поднял горящие глаза от пожелтевших страниц и увидел, что она стоит, прислонившись к стеллажу, и смотрит на меня с каким-то совершенно нечитаемым, глубоким выражением.
— Что не так? Я слишком увлекся?
— Ты сейчас ведешь себя как стопроцентный, неисправимый книжный гик. Искренне. Без своей обычной защитной показухи, без просчета стратегий впечатления. Ты просто по-детски радуешься какой-то старой, пыльной книжке.
— Это плохо для моего имиджа жесткого юриста?
— Это идеально для моего парня.
Мы купили эту ветхую книгу, переплатив втрое. Дошли пешком до продуваемого ветром бруклинского пирса с открыточным видом на нижний Манхэттен. Сели на холодную деревянную скамейку и просто смотрели, как зимний закат красит стальные небоскребы финансового квартала в кроваво-оранжевые и золотые тона.
Почти час мы не проронили ни единого слова.
Моя Система была в полном, глухом офлайне. Три часа. Может, даже больше. А я этого даже не заметил, потому что в тот момент она была мне совершенно не нужна для счастья.
— Вот этот, — очень тихо, нарушив тишину, сказала Донна, глядя на воду. — Это мой самый любимый Скотт из всех версий.
— Тот неудачник, у которого нет четкого плана на вечер?
— Тот живой человек, который умеет забывать о планах, потому что просто живет моментом здесь и сейчас.
Я крепко задумался над ее словами. О том, как это одновременно пугающе до дрожи и в то же время невероятно освобождающе — просто существовать в пространстве, не просчитывая маниакально последствия каждого своего шага или вздоха. Либо это настоящий личностный рост, либо опасная, наркотическая зависимость от одного конкретного человека. Скорее всего, и то, и другое в равных пропорциях.
Когда на другом берегу реки зажглись миллионы огней корпоративных офисов, мы пошли обратно к станции метро. Молчание между нами было теплым и абсолютно уютным.
Уже у дверей ее квартиры она вдруг остановилась, вставляя ключ в замок, и серьезно спросила:
— Скотт. Ты счастлив?
Я честно, без помощи Системы обдумал этот короткий вопрос.
— Я всем доволен. А это уже гораздо больше, чем я вообще мог рассчитывать получить от жизни, когда впервые пришел в ту переговорную фирмы.
— Просто «доволен»? Звучит как бухгалтерский отчет.
— Не недооценивай вес этого слова в моем лексиконе. Оно означает, что прямо сейчас всё работает как часы: карьера идет в гору, Луис меня реально уважает как профессионала, и у меня есть человек, который видит меня настоящего, а не мой вечно щелкающий внутренний калькулятор.
Донна не дала мне договорить, оборвав мой логический список долгим поцелуем. Отстранившись, она лукаво улыбнулась:
— Скажи мне это еще раз.
— Какую именно часть отчета?
— Ту самую, где я вижу тебя настоящего, без твоего дурацкого калькулятора.
— Видишь. И это пугает меня до чертиков, Донна.
— Хорошо пугает или плохо?
Я прислушался к своим внутренним ощущениям. Тихо. Спокойно.
— Я пока не решил.
Она звонко рассмеялась, толкнула дверь, и мы зашли внутрь.
Система в голове продолжала молчать, и впервые в своей новой жизни я сознательно позволил ей оставаться в спящем режиме до самого утра.
Возможно, я и правда учусь быть человеком. Возможно, настоящие отношения жестко требуют того единственного компонента, которого моя идеальная Система дать физически не может — подлинной, неконтролируемой непредсказуемости.
И, наверное, это абсолютно нормально.
=
День 108-й. Утром в буллпене появилось новое, незнакомое лицо.
Дженнифер Пак. Выпускница Гарвардской школы права, лучшая студентка на своем курсе, которую Харви лично переманил к нам после ее блестящей стажировки у сурового федерального судьи. У нее было резюме из тех, что заставляют старших партнеров с Уолл-стрит пускать слюни от жадности.
Когда я пришел на работу, она уже стояла у офисной кофемашины и непринужденно болтала с двумя нашими младшими юристами. Она делала это с той отработанной, хищной легкостью, с которой настоящие акулы нетворкинга дышат воздухом.
— Скотт Роден, верно? — окликнула она меня.
Я обернулся. Она заняла идеальную пространственную позицию — вроде бы расслабленно опираясь на стойку, но тактически выверено перекрывая мне путь к кофе.
— Верно.
— Я Дженнифер Пак. Вышла на работу только в этот понедельник. Все в этом здании говорят, что вы — тот самый выдающийся юрист, на которого всем новичкам стоит равняться.
«Все говорят». Значит, эта девочка уже успела методично прощупать почву, собрать сплетни и выяснить реальную расстановку сил на этаже. Быстро работает.
— Есть какие-нибудь полезные советы для амбициозных новеньких? — невинно поинтересовалась она, глядя мне в глаза.
Я спокойно налил себе черный кофе, на ходу решая, какую именно дозу корпоративной честности ей выдать для затравки.
— Совет один. Работайте на Луиса Литта. Все стажеры его панически шарахаются, потому что справедливо считают невыносимым тираном, но он гениальный юрист и реально учит ремеслу. За три месяца каторги с Луисом вы узнаете о праве гораздо больше, чем за год бесплодных попыток привлечь внимание Харви Спектера.
Улыбка Дженнифер мгновенно утратила теплоту и стала холодно-расчетливой:
— Любопытный совет. А еще все вокруг говорят, что вы плотно встречаетесь с личной секретаршей Харви. Это такой изящный стратегический ход с вашей стороны для получения доступа к телу босса?
Я мгновенно заледенел. Воздух между нами стал минусовым.
— Это моя личная жизнь, Дженнифер. И пусть она таковой и остается для всех в этом офисе.
Она тут же тактически сдала назад, примирительно подняв руки ладонями вперед:
— Без обид, Скотт. Я просто пытаюсь быстро разобраться в сложном политическом ландшафте фирмы.
— Тогда разберитесь для начала вот в чем: имя Донны как тема для любых обсуждений в кулуарах — это жесткое табу. Найдите себе другой, более безопасный объект для нетворкинга и сплетен.
Я круто развернулся и ушел к своему столу, не дожидаясь ее ответа.
[АРХИВ КОМПРОМАТА: АВТОМАТИЧЕСКИ СОЗДАНА НОВАЯ ЗАПИСЬ]
[ОБЪЕКТ: ДЖЕННИФЕР ПАК — НОВЫЙ МЛАДШИЙ ЮРИСТ]
[КЛЮЧЕВЫЕ ЧЕРТЫ: АГРЕССИВНО АМБИЦИОЗНА, ПОЛИТИЧЕСКИ РАСЧЕТЛИВА, КРАЙНЕ ОРИЕНТИРОВАНА НА НЕТВОРКИНГ И СБОР ИНФОРМАЦИИ]
[ВНУТРЕННЯЯ ОЦЕНКА: ОПАСНЫЙ ПОТЕНЦИАЛЬНЫЙ КОНКУРЕНТ ЗА ВНИМАНИЕ ПАРТНЕРОВ]
[КРИТИЧЕСКОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ОБЪЕКТ РАССМАТРИВАЕТ ЛЮБЫЕ ЛИЧНЫЕ ОТНОШЕНИЯ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО КАК СТРАТЕГИЧЕСКИЙ АКТИВ ДЛЯ ПРОДВИЖЕНИЯ]
Вернувшись за свой стол в буллпене, я попытался полностью сосредоточиться на текущем договоре, но брошенный вопрос Дженнифер засел в мозгу ржавой занозой.
Остальные юристы на этаже реально считают мои отношения с Донной циничной игрой за власть. Они всерьез думают, что я сплю с ней только для того, чтобы подобраться к закрытым секретам Харви или получить влияние на распределение дел. Им, пропитанным этой токсичной корпоративной культурой, даже в голову не приходит простая мысль, что между людьми здесь может быть просто... по-настоящему. Без двойного дна.
И почему-то эта грязная мысль задела меня гораздо сильнее, чем должна была задеть прагматика.