Глава 32
Обеды дважды в неделю — обязательно вне офиса, подальше от стеклянного аквариума «Пирсон Хардман», где даже тишина казалась частью корпоративной политики.
Вечерние переписки, когда мы оба засиживались допоздна. А это, если уж быть честным, происходило почти каждый день.
Незаметно для меня всё это сложилось в ритм. В тот особый ритм отношений, который не выдумывают специально — он просто возникает сам, когда между людьми всё действительно работает.
День шестьдесят первый.
Мы сидели в переговорной, заваленной документами по «Morrison Financial». На столе лежали распечатки, заметки, выдержки из регуляторных требований, черновики раскрытия рисков. Мне нужен был ее взгляд на стратегию общения с клиентом, а Донне хотелось разобраться в технической части комплаенса, чтобы понимать, что именно мы потом будем продавать как «понятное и разумное решение».
Она пробежалась глазами по очередному абзацу и скривилась.
— То есть регулятор изменил правила, и теперь Моррисон обязан обновить раздел о раскрытии рисков. Но новый текст, который юридически безупречен, для нормального инвестора звучит как эльфийский язык?
Я не удержался от усмешки.
— Да. Именно так. Юридическая броня против здравого смысла. Классика жанра.
Донна задумчиво постучала ручкой по столу, потом прищурилась так, как делала всегда, когда в голове у нее складывалось решение.
— А если дать им две версии? Полную, глухую, юридически непробиваемую — ту, что удовлетворит SEC. И отдельно — короткую человеческую выжимку нормальным языком, чтобы инвесторы вообще поняли, на что подписываются.
Я замер с ручкой в руке.
— Это... чертовски хорошая идея. Двойное раскрытие. Мы закрываем регуляторные требования и одновременно убираем ощущение, что клиент прячет смысл за стеной терминов.
Она довольно улыбнулась.
— Видишь? Ты отлично читаешь судебную практику. А я — людей, которым потом приходится разгребать последствия этой практики.
Мы проработали еще почти час, и в какой-то момент я снова поймал себя на знакомой мысли: работать с ней до смешного легко.
Мой сухой юридический анализ и ее инстинктивное понимание людей не спорили друг с другом — они складывались. Там, где я видел конструкцию, она видела восприятие. Там, где я искал безупречную формулировку, она сразу улавливала, кто и где споткнется о нее в реальности.
Луис прошел мимо переговорной, мельком взглянул через стеклянную стену и замедлил шаг.
Поймал мой взгляд.
Коротко кивнул — то ли в знак одобрения, то ли просто фиксируя увиденное — и пошел дальше.
Вечером он притормозил у моего стола, когда я уже собирал бумаги.
— Вы, похоже, неплохо срабатываетесь.
— Похоже на то.
Луис помедлил, будто сам не до конца понимал, зачем вообще заводит этот разговор.
— Это... вообще-то даже мило, — наконец выдавил он. — Я по-прежнему считаю, что ты законченный идиот, раз влез в отношения с секретарем Харви. Но мило.
Я откинулся на спинку кресла.
— Приму это за комплимент.
— Принимай. Я не так часто их раздаю.
И ушел, оставив за собой шлейф неловкости и неожиданной доброжелательности.
Я невольно усмехнулся.
«Луис Литт только что почти благословил мои отношения. Кто бы мог подумать».
День шестьдесят третий.
Суббота.
Наш первый настоящий выходной вместе — не между совещаниями, не за поздним кофе в офисе, не под прикрытием деловой занятости.
Выбор Донны: Бронксский зоопарк.
Когда она это предложила, я, разумеется, попытался изобразить скепсис.
— Зоопарк? Серьезно?
Она посмотрела на меня с таким выражением, будто заранее знала, что я именно так и отреагирую.
— Абсолютно серьезно. Когда ты в последний раз делал что-то просто так? Без работы, без выгоды, без стратегической пользы?
«Удар точно в цель».
— А как мы определяем понятие «в последний раз»? — спросил я, уже понимая, что проиграл.
— Так я и думала, — невозмутимо сказала она. — Значит, идем.
В зоопарке было полно народа. Семьи с колясками, дети, визжащие от восторга, подростки с газировкой, туристы с картами и телефонами. В прохладном осеннем воздухе смешались запахи мокрой листвы, дорогого фастфуда, сладкой ваты и звериных вольеров.
Донна первым делом потащила меня к красным пандам.
— Только посмотри на них. Они же идеальны.
Красные панды и правда были невозможные. Одна спала, свернувшись клубком на толстой ветке, рыжим пятном среди листьев. Вторая с сосредоточенным видом жевала бамбук, как будто исполняла важнейшую работу в мире.
Но я смотрел не столько на панд, сколько на Донну.
Когда она улыбалась вот так — не для офиса, не для чужого одобрения, не потому что этого требовала ситуация, — всё ее лицо менялось. Исчезала привычная броня. Оставалась только живая, открытая радость.
«Вот какая она, когда никто не оценивает ее полезность».
— Ты опять меня анализируешь, — сказала она, не отрывая взгляда от вольера.
Я моргнул.
— Как ты это определила?
— Очень просто. В какой-то момент ты перестал смотреть на панд и начал смотреть на меня так, будто собираешь материал для диссертации.
«Попался».
— Прости. Профессиональная деформация.
— Я знаю, — сказала она мягче. — Но попробуй выключить это хотя бы на пару часов.
Мы пошли дальше по аллеям, и я действительно попытался.
Перестал автоматически оценивать плотность толпы. Перестал выбирать маршрут так, будто от него зависел исход сделки века. Перестал внутренне оптимизировать день, словно это была задача, требующая правильного алгоритма.
Я просто шел рядом с ней.
Мы спорили о гориллах — смотрят ли они на посетителей с осуждением или с полным равнодушием. Донна уверяла, что с осуждением. Я держался версии, что гориллам на нас глубоко плевать. В итоге сошлись на том, что, возможно, они просто устали от человечества раньше нас.
Купили мороженое по цене, за которую в любом нормальном мире должны были давать еще и акции зоопарка. Сели на скамейку. Смотрели на проходящих мимо людей, на детей с воздушными шарами, на то, как ветер гоняет по дорожке сухие листья.
— Ты опять сканируешь толпу, — заметила Донна, облизывая мороженое.
— Привычка.
— Выключи ее.
Я усмехнулся без особой радости.
— Я не знаю как.
Она ничего не ответила. Просто взяла меня за руку.
Теплая ладонь. Спокойное, уверенное прикосновение. Настоящее. Якорящее.
— Попробуй, — сказала она.
И я попробовал.
Перестал смотреть по сторонам и посмотрел на нее. По-настоящему. На свет в ее волосах. На мягкую линию губ. На то, как солнечные блики скользят по ее коже. На ощущение ее руки в моей.
На сам момент.
Система затихла.
[АКТИВНЫЙ АНАЛИЗ: ПРИОСТАНОВЛЕН]
[ОБНАРУЖЕНО РУЧНОЕ ПЕРЕОПРЕДЕЛЕНИЕ]
[РАЗРЕШЕНО ЭМОЦИОНАЛЬНОЕ ПРИСУТСТВИЕ]
— Так лучше? — спросила Донна.
— Намного.
Мы просидели так минут двадцать. Ничего не решая, никуда не торопясь, не превращая близость в задачу.
Просто были.
И я с неожиданной ясностью понял, что, возможно, никогда раньше не умел делать ничего подобного.
День шестьдесят пятый.
Квартира Донны.
Я оказался там впервые — и, переступив порог, сразу ощутил, насколько она живая в отличие от моей студии. Не просто аккуратная, а обжитая. С книгами, свечами, безделушками, парой фотографий в рамках, цветами в вазе, пледом, небрежно брошенным на диван. Вещи не создавали беспорядок — они создавали ощущение жизни.
На этом фоне моя квартира действительно казалась чем-то средним между гостиничным номером и камерой хранения для человека, который приходит домой только поспать.
Мы готовили ужин.
Точнее, пытались.
Донна уверенно орудовала ножом, а я находился где-то на уровне «не порезаться и не устроить небольшой пожар». Паста, впрочем, пахла вполне обнадеживающе, а соус на сковороде даже начинал выглядеть так, будто у него есть шанс стать едой, а не уликой.
Именно тогда, между нарезкой овощей и попыткой не переварить пасту, она спросила:
— Ты просчитываешь наши отношения?
Тон у нее был небрежный, почти будничный. Но вопрос — серьезнее некуда.
Я замер с лопаткой в руке.
— Тебе честно? Или так, чтобы тебя успокоить?
Она даже не подняла головы от доски.
— Со мной — только честно.
Я медленно положил лопатку и повернулся к ней.
— В начале — да. Просчитывал. Темы для разговоров. Тайминги сообщений. Вероятность того, что тебе понравится та или иная версия меня. Это было выматывающе и, если честно, почти бесполезно.
Она подняла глаза.
— А сейчас?
Я выдохнул.
— А сейчас я просто скучаю по тебе, когда тебя нет рядом. И для этого мне не нужна моя система.
Она перестала резать.
Очень медленно развернулась ко мне всем корпусом.
— Твоя система?
«Черт».