Глава 54. Что ты творишь Я спрашиваю, что ты творишь! (Часть 1)
Глава 54. Что ты творишь? Я спрашиваю, что ты творишь?!
В сценарии фильма «Похищение Нацуко» была пара-тройка сцен, требовавших к себе совершенно особого, трепетного отношения. И эпизод, к съёмкам которого команда готовилась в данный момент, безусловно, возглавлял этот список.
На первый взгляд, сцена не таила в себе никаких заоблачных сложностей, но если копнуть глубже — это был настоящий вызов для любого артиста. Предстояло снять так называемую «сцену еды».
По сюжету, сборщик долгов Такия Сюнсукэ впервые пересекается с маленьким Нацуко. Узнав, что ребенок, запертый в четырех стенах, уже давно не видел нормальной человеческой пищи, Такия — чье собственное детство было омрачено похожей нищетой и голодом — решает отвести мальчика в ближайшую забегаловку и накормить.
В суровой киноиндустрии «сцены еды» негласно считаются настоящим проклятием для актеров.
Ради достижения максимального реализма и достоверности в кадре, режиссеры требуют от своих подопечных есть по-настоящему. Никаких уловок с пережевыванием воздуха или сплевыванием в салфетку. Но просто закидывать еду в рот — это лишь половина беды. Самое сложное заключается в том, что в процессе поглощения пищи актер обязан транслировать в камеру сложнейший спектр эмоций.
Например, начать есть с каменным лицом, а затем внезапно расплакаться от нахлынувшей боли. Или, наоборот, сквозь слезы выдавить из себя счастливую, безмятежную улыбку. Актер должен заставить зрителя по ту сторону экрана физически ощутить это обволакивающее чувство уюта, или же, напротив, пронзительную горечь, просто проглатывая лапшу.
И главная проблема кроется в том, что с первого дубля такие сцены снимаются крайне редко. Перфекционисты-режиссеры будут гонять съемочную группу по кругу десятки раз, заставляя актеров давиться едой до тех пор, пока не получат тот самый, идеальный кадр, после которого можно будет с чистой совестью крикнуть: «Снято!».
Для самих артистов это превращалось в изощренную пытку. Желудок уже распирает так, что дышать тяжело, ремень врезается в живот, а ты вынужден с энтузиазмом запихивать в себя очередную порцию. Что же касается реквизита… Будем честны: еда, приготовленная бутафорами, могла выглядеть в кадре как кулинарный шедевр из мишленовского ресторана, но на вкус это чаще всего было нечто невыразимо пресное, остывшее и отталкивающее. Изобразить неподдельное гастрономическое блаженство, жуя слипшийся холодный рис или разбухшую лапшу — задача, достойная премии.
Минору не раз слышал байки о ветеранах индустрии, которые после подобных съемок зарабатывали себе психологическую травму на всю оставшуюся жизнь, и их начинало мутить от одного лишь вида блюда, которое они с таким упоением поедали в кадре.
Перед тем как занять свою позицию, мальчик замер на месте, прикрыл глаза и погрузился в себя, настраивая внутренние струны на нужный лад.
Сначала он бережно извлек из памяти все свои самые темные, неприглядные поступки из прошлой жизни, прокрутил их в голове, словно старую кинопленку. Затем позволил горьким, болезненным воспоминаниям ледяным водопадом обрушиться на его сознание.
Когда Минору, наконец, распахнул глаза и поднял взгляд, его аура неуловимо изменилась. Нужные эмоции были собраны по крупицам и готовы вырваться наружу.
— А этот вундеркинд выглядит весьма многообещающе, — удовлетворенно хмыкнул Хонма Ёсихико, вальяжно откинувшись на спинку своего режиссерского кресла и оценивающе оглядывая Минору.
— Еще бы, это же Минору. Его отдача и уровень погружения в роль всегда на недосягаемой высоте, — тут же отозвался сидевший по соседству Ёцуя Сэйги.
Сценарист, до этого хранивший мрачное молчание, недовольно нахмурил брови и метнул в режиссера такой взгляд, в котором ясно читалось: «Как ты вообще смеешь сомневаться в этом гении? Это же прописная истина!».
«Проклятый фанатик Минору…» — мысленно простонал Хонма, а уголок его губ нервно дернулся.
Режиссер прекрасно знал, насколько сильно, до фанатичного обожания, Ёцуя Сэйги прикипел душой к этому маленькому кояку. Сценарист не просто переписал все сцены с участием Нацуко, выверяя каждую реплику. Он пошел дальше и в порыве творческого экстаза добавил мальчику целую гору нового экранного времени, бесцеремонно задвинув на задний план Такию Сюнсукэ, который, на минуточку, тоже являлся главным героем этой картины!
Хонме пришлось тогда устроить грандиозный скандал и заставить Ёцую урезать этот полет фантазии, чтобы вернуть сценарий в более-менее адекватное русло.
А позже до Хонмы дошли слухи, что этот сумасшедший сценарист лично внес лепту в кассовые сборы фильма «Проклятое дитя», в котором блистал Минору, сходив в кинотеатр раза три, а то и четыре!
Сложив два и два, Хонма окончательно убедился: его упрямый, несгибаемый друг был бесповоротно и безнадежно очарован талантом Минору. Да что там говорить, даже сегодня, когда присутствие сценариста на площадке не требовалось от слова «совсем», Ёцуя примчался сюда с самого утра, чтобы лично контролировать процесс.
Хонма лишь устало вздохнул, но решил немного сбить спесь со своего товарища:
— Одного «многообещающего вида» недостаточно, не обольщайся раньше времени. Сцены с едой — это всегда лотерея, выматывающая и непредсказуемая.
И это было чистой правдой.
Сцены с поеданием пищи были сущим кошмаром для любого режиссера. А если в кадре должен был есть ребенок-актер — сложность возрастала в геометрической прогрессии. Камера буквально нависала над лицом, фиксируя каждую дрогнувшую ресничку, каждое движение челюсти. Многие кояку банально ломались под этим чудовищным психологическим прессом. Какая уж там игра! Они не могли проглотить ни кусочка, давились слезами, их начинало тошнить, и в итоге дорогущие съемочные часы улетали в трубу.
К тому же...
Хонма с нескрываемой тревогой перевел взгляд на актера, которому досталась роль Такии Сюнсукэ — второго главного героя.
Молодого человека звали Симада Макото. И он совершенно точно не был тем бриллиантом, которого Хонма и Ёцуя кропотливо искали и утвердили на кастингах. Нет, этого парня им в ультимативной форме навязали инвесторы, бесцеремонно протолкнув через черный ход.
Разумеется, душа режиссера кипела от праведного гнева, когда ему навязали «блатного» актеришку. Но против людей, финансирующих твой проект, не попрешь. Деньги в этой индустрии решали все, жестоко и безапелляционно диктуя свои правила игры.
Стоит признать, что в первые съемочные дни Симада Макото вел себя вполне сносно. Да, его актерские навыки оставляли желать лучшего, и пропасть между его игрой и талантом того же Минору или Хосокавы Сибасэн была видна невооруженным глазом. Но, по крайней мере, он не устраивал истерик, не срывал смены, и Хонме приходилось орать «Стоп! Переснимаем!» лишь чуть чаще обычного. Сцепив зубы, режиссер мирился с этим недоразумением.