Глава 70. Неужели руководство телеканала ослепло (Часть 2)
'Приглядывай за мной, старший брат Китадзуми…'
Крепко, до побеления костяшек, сжав кулон с заветной фотографией Минору, Карин отложила блокнот и перевела взгляд на мерцающий экран телевизора.
В конце концов, помимо психологической обработки подруги, у неё была и вторая, не менее важная цель на сегодняшний вечер — просмотр свежего выпуска «Великого исследования людей».
В комнате наконец-то воцарилась уютная тишина.
Нацува тоже попыталась сосредоточиться на передаче. Но, положа руку на сердце, она терпеть не могла подобный формат. Все эти реалити-шоу страдали одной неизлечимой болезнью, от которой сводило скулы — катастрофической, удушающей вторичностью. Это было проклятие всего жанра, от которого не мог спастись ни один телеканал.
Взять, к примеру, шоу о выживании: группа приглашенных знаменитостей весь хронометраж картинно пытается спастись от дешевых «сюрпризов» съемочной группы. Или романтические передачи: актеры старательно отыгрывают влюбленность на камеру, демонстрируя зрителям до тошноты фальшивый процесс «зарождения чувств».
Один-два раза такое еще можно проглотить, чисто ради смеха. Но следить за этим из выпуска в выпуск? Увольте. Это пытка скукой.
Нацува согласилась торчать здесь до полуночи исключительно из уважения к подруге. Обычно в такое время она либо с упоением смотрела свежие эпизоды ночных аниме, либо уже видела десятый сон. Перспектива жертвовать драгоценным сном ради сомнительного реалити-шоу её совершенно не прельщала.
Поэтому ожиданий от «Великого исследования людей» у неё не было никаких. Абсолютно нулевых.
Однако этому скепсису суждено было рассыпаться в прах всего через пять минут после начала трансляции.
На экране, заполняя собой всё пространство, появилась фигура Китадзуми Минору. Восьмилетний мальчишка, облаченный в лаконичный спортивный костюмчик, уверенно толкнул входную дверь и шагнул в утренние сумерки.
'Утренняя пробежка? Этот восьмилетний малыш бегает по утрам? Откуда такая железная дисциплина?' — мысленно ахнула Нацува. Добровольный ранний подъем ради изнурительных тренировок был нонсенсом даже для многих взрослых, что уж говорить о детях.
Она приковала взгляд к экрану, и с каждой секундой её глаза округлялись всё больше.
— Он бегает уже целый час?! — вырвалось у неё возмущенное бормотание, а брови сурово сошлись на переносице. — Я, конечно, всё понимаю, телевизионщикам нужны рейтинги и драма, но заставлять ребенка так надрываться ради красивой картинки — это уже перебор!
Час непрерывного бега.
Для неподготовленного человека это звучит как приговор. Да, детский организм отличается малым весом и поразительной скоростью регенерации, но им катастрофически не хватает банальной выносливости. Даже если учесть короткий детский шаг, за час он должен был пробежать не меньше шести километров!
Восьмилетний ребенок. Шесть километров. Без остановки.
Это звучало не просто абсурдно, это отдавало форменным садизмом. У этих ублюдков из съемочной группы вообще есть хоть капля совести и здравого смысла? Готовы на любую низость ради рейтингов?
Да Минору просто физически не способен на такое! Это же чистой воды издевательство над детьми! Эксплуатация детского труда!
Точно. В индустрии полно таких стервятников, которые психологически давят на детей-актеров, заставляя их выполнять опасные или непосильные трюки ради красивого кадра. Изнанка шоу-бизнеса во всей её мерзкой, гнилой красе!
Нацуву захлестнула волна праведного гнева. Её пальцы уже инстинктивно потянулись к телефону, чтобы немедленно позвонить в редакцию телеканала «Сакура» и разнести их в пух и прах, потребовав ответа за издевательства над несчастным мальчиком, которого принудили к невыполнимому заданию…
Но тут её взгляд зацепился за детали.
Таймер записи в углу экрана, неумолимо отсчитывающий минуты, и… сам Минору. На его лице не было ни малейшего следа смертельной усталости или изнеможения, которых она ожидала.
— Он… он правда пробежал весь час сам? Без принуждения? — слова застряли у неё в горле.
Что не так с этим ребенком? Он что, какой-то генетический мутант, сотканный из одних мускулов?!
И то, как оператор выстроил кадр… это было потрясающе.
Крупный план. Капли прозрачного, сверкающего в лучах солнца пота, медленно скатывающиеся по безупречно красивым линиям его лица. Мальчишка на углу оживленной улицы. Женщина на заднем фоне, в изнеможении схватившаяся за колени. Слегка заниженный ракурс, придающий сцене эпичности. И сам Токио, только-только просыпающийся в предрассветных сумерках.
Мягкий, медово-оранжевый свет утреннего солнца, пробивающийся сквозь холодные, мрачные тени каменных джунглей… Свет падал под идеальным, почти божественным углом.
Нацуву словно ударило током. Внутри всё похолодело от шока и эстетического восторга.
Разве… разве так снимают дешевые реалити-шоу? Это больше походило на работу именитого режиссера-артхаусника, снимающего претенциозное фестивальное кино с многомиллионным бюджетом!
Камера была выстроена просто шедеврально. А когда оператор брал максимальное приближение, давая крупный план лица Минору, зритель мог физически ощутить всю сокрушительную, нечеловеческую красоту этого ребенка, которая выходила далеко за рамки стандартов обычных кояку.
Нацува непроизвольно выпрямила спину. Её пальцы, до этого нервно теребившие телефон, замерли.
Всё её существо погрузилось в происходящее на экране.
А затем грянул сюжетный поворот.
— Усыновлен тетушкой? Отец умер при трагических обстоятельствах? А мать… бросила его и сбежала с другим мужчиной?!
Нацува даже не заметила, как её ладони сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в кожу.
Неужели это очередная актерская игра? Дешевая попытка выдавить из зрителей жалость и слезы? Торговля трагедией — избитый, грязный трюк, к которому индустрия прибегает с завидной регулярностью.
Но…
— Это… это совершенно не похоже на игру… — прошептала она пересохшими губами.
И действительно. Это выглядело слишком пугающе реалистично.
Хрупкие плечи Минору на экране мелко, судорожно вздрагивали. Его маленькие ручки потянулись к лицу, отчаянно и неуклюже растирая покрасневшие глаза.
А когда он вновь посмотрел в камеру, на его губах играла та самая чистая, пронзительная улыбка, кричащая: «Не волнуйтесь за меня, я в порядке, честно!»
И именно эта отчаянная, болезненная детская попытка казаться сильным, когда весь мир рушится, била в самое сердце, разрывая его на куски.
Глаза Нацувы предательски защипало, а зрение затуманилось от непрошеных слез.
Теперь она была уверена на все сто процентов. То, что сейчас происходило на экране — это не постановка. Ни один, даже самый гениальный ребенок-актер в мире, не смог бы выдать столь глубокую, идущую из самых недр души боль по щелчку пальцев режиссера.
Если уж слезы Минору были фальшивкой, то Нацува вообще не понимала, осталось ли в этом прогнившем мире хоть что-то настоящее и искреннее.
К счастью, напряжение в студии немного спало, когда Минору заговорил о своей тетушке. Мрачная, давящая атмосфера развеялась, сменившись теплыми тонами.
— За ней бегала толпа из более чем сотни ухажеров? У неё невероятно мягкий, светлый характер, и она безупречно воспитана? Да еще и неописуемая красавица?
Услышав это, Нацува сначала скептически фыркнула.
Ну что за сказки? Где вы видели в реальном мире столь идеальных, словно сошедших со страниц дешевых романов, людей? Чтобы и умная, и с ангельским характером, да еще и светилась позитивом?
Но когда она посмотрела в глаза Минору на экране — глаза, полные неподдельного, почти религиозного обожания и искренней любви, в которых не было ни грамма фальши, — её цинизм дал трещину. Она снова поверила ему.