Глава 206. Зверь, который не ест людей
В памяти Уэйлона Джонса фразы «безотцовщина» и «ползучий урод» стали саундтреком всего детства.
Хотя так его называли многие, это не ранило слишком глубоко. Он рано привык к зеленой чешуе, проступающей на теле, к заостряющимся когтям и зубам.
Эти нечеловеческие черты привели к бойкоту со стороны соседских детей, травле в школе и холодным насмешкам учителей. Равнодушие окружающих с детства сделало его одиноким, замкнутым, лишенным друзей, но тогда он еще не проявлял склонности к преступлениям.
Первый шаг к тому, чтобы стать настоящим преступником, он сделал благодаря своей тетке-алкоголичке.
Те самые слова «безотцовщина» и «ползучий урод» чаще всего использовала именно его тетка Флауэрс. С тех пор как она взяла его под опеку, воспоминания Уэйлона о «доме» сводились к бутылкам и бесконечной ругани. Он проводил дома больше всего времени, поэтому и слышал эти слова чаще всего.
— Если хочешь дожить до отъезда из Готэма, скреби! Сейчас же!
Тетка часто в ярости хлопала дверью, оставляя Уэйлону шершавую ракушку или камень. По ее словам, чтобы дожить до совершеннолетия в Готэме, он должен соскребать с себя зеленую чешую и выглядеть как человек.
Но это было невыносимо больно. Каждый раз, когда острые края холодного камня с силой терлись о кожу, сдирая зеленые чешуйки, Уэйлон чувствовал пронзительную боль. Он чувствовал себя рыбой на разделочной доске, которую повар скребет ножом.
Даже когда из содранных мест текла алая кровь, даже когда Уэйлон кричал, тетке было плевать. Только когда он начинал физически сопротивляться от боли, она в гневе швыряла в него камнем и уходила.
Так что, если спросить его, была ли у него семья... Возможно, эта тетка, воспитавшая его, была единственной семьей. Но она никогда не задумывалась, к чему приведет длительное насилие над одиноким подростком с дикой природой, отвергнутым обществом.
Короче говоря, она пожила плоды своих трудов.
— Ты, наверное, не знаешь, но первая жизнь на его счету — это его тетка.
— Харви Дент, не нарывайся.
— Почему ты так сопротивляешься? Неумышленное убийство причиняет тебе боль? Но судя по полицейским отчетам, это был несчастный случай. Никто не знает, что твоего легкого толчка в приступе ярости хватило, чтобы она вылетела в окно.
Золотистые вертикальные зрачки Крока сузились. Его взгляд, устремленный на Двуликого, был ледяным, как у хищника, смотрящего на добычу.
— Думаешь, это странно? Я бывший окружной прокурор Готэма. Я видел не только твое досье. Джокер, Загадочник, Чревовещатель... я читал дела всех вас. Полицейские Готэма, может, и не гении, но я не дурак.
Харви подбросил монету:
— Я не разоблачил тебя, но и не спас. Если хочешь меня ненавидеть — это справедливо.
Молчание длилось несколько секунд, затем Крок вдруг ткнул когтем в сторону Харви, острие почти коснулось его лба:
— Если ты такой умный, как говоришь, почему не спас тех, кого следовало спасти?
— Того директора цирка? Хоть твое наказание для него и было чрезмерным, хорошим человеком он не был.
— Не его.
— Стоп, стоп, ты убил директора цирка? — снова влез Ма Чжаоди. — Цирк же был местом, где ты зарабатывал на хлеб?
Крок, отвлекшись, убрал когти:
— Он не умер. Я откусил ему руку. Как я и говорил, вкус человеческой крови мне знаком.
— Спорим, ты не съел ту руку.
— ...Нет.
— Так зачем откусил?
— Почему у тебя столько вопросов?
Ма Чжаоди снова достал из-под балахона баранью ногу.
— Как ты прячешь всю эту странную фигню под плащом?
— Не спрашивай. Ешь.
Крок снова принялся за мясо.
— Это было до моего совершеннолетия, — чавкая и перемалывая кости, ответил он. — После смерти тетки я стал беспризорником.
— Никто не хотел усыновлять ребенка с чешуей, школа давно хотела избавиться от монстра с клыками и когтями. У меня не было выбора, нужно было как-то выживать.
— И ты наткнулся на цирк?
— И я наткнулся на цирк.
Помолчав, Крок продолжил:
— Ты когда-нибудь думал о том, что если бы я пошел в профессиональный бокс, кто смог бы продержаться против меня хоть раунд?
Ма Чжаоди посмотрел на его гигантскую фигуру, бугрящиеся под чешуей мышцы и мощный хвост, и покачал головой:
— Думаю, с твоей силой ты бы просто убил человека одним ударом.
— Очевидно, все боксерские площадки Готэма, легальные и подпольные, пришли к тому же выводу. Даже в цирке никто не хотел со мной драться.
— Поэтому вначале цирк использовал меня просто как диковинку. Живой человек-крокодил, урод. Но не как человека.
— И что потом?
— Потом я снова начал делать то, что ненавидел больше всего.
Голос Крока звучал спокойно, будто он рассказывал историю, не имеющую к нему отношения.
— Чтобы жить как человек, я превращал себя в кровавое месиво. Я сдирать кожу, вырывал чешую, отрезал хвост, стачивал клыки, обрезал когти. Я делал с собой все то, что делала со мной Флауэрс, только жестче и тщательнее.
— Я уже забыл ощущения тех дней. Может, было больно, может, нет — не знаю. Потом я засыпал с надеждой, что проснусь нормальным человеком. С круглыми зрачками, кожей телесного цвета, без чешуи и хвоста.
Тут он вдруг рассмеялся.
— Как глупо. Прежде чем это делать, я должен был знать исход.
— Моя регенерация росла вместе с моей чешуей и когтями. Если вырванная в детстве чешуя отрастала заново, как я мог избавиться от нее, став взрослым?